Из города в город ходит Линолеум-дилер. В Норрчепинге, у большой замерзшей реки, он пошел продавать линолеум. Маленькие деревянные церкви и узкие улочки. Линолеум-дилер восхищался деревянной архитектурой, застывшей тишиной севера. К девяти часам вечера улицы опустели, и в городе дунул порыв ветра. Дул ветер, развевались мантии и снег, густой снег падал с крыши домов. Снег выпадал прямо в сердце Линолеум-дилера. Оранжевые ряды уличных фонарей. Какие образы вспыхнули в его голове, тем вечером. В съемной комнате, под одеялом. Какие рассказы, какое терпение. В саду по соседству с деловым партнером Линолеум-дилер восхищался двумя братьями: лицами, как у херувимов, пухлыми ртами и щеками, красными от мороза. В Арде, у подножья гор, где фьорды прорезают неуязвимые хребты. Дома цвета красной глины у подножия снежного великана. Ночью, когда в темноте мелькают оконные створки, как крошечные глазки, тогда чернеющие зубы гор взревутся в небо. Но их оскал, это было ничто по сравнению с улыбкой Линолеум-дилера. 
            Он практиковался. Опускал челюсть до двойного подбородка, как складки гусеницы, поднимал верхнюю губу. В зеркале гостиничного номера мужчина превратился в покойника. Как насчет того, чтобы снизойти? В подвал с низким потолком и бетонными стенами. Как насчет того, чтобы увидеть подобное? Посмотри, красавица, посмотри на меня.
            Затем, когда линолеумный завод был закрыт, начались тяжелые времена. Но Линолеум-дилер встал на ноги. Обрел новые контакты, познакомился с импортерами. Открылся новый линолеумный завод. И где бы он ни был что бы он ни смотрел, он всегда хотел увидеть больше. Он продавал линолеум, но думал о себе как о штатном фотографе. Для него мир раскинул свои скрытые пейзажи, горнила красоты, которые никто другой не может увидеть.
            Как ребенок с калейдоскопом, он разбивал фигуры. В граадской области, Линолеум-дилер шел выше зимней орбиты, продавать линолеум. Магнитный поезд пронесся по северному плато. Снаружи за окнами толчка вагона-ресторана было темно и было северное сияние над простором, черный горный туннель проглотил поезд. А потом, когда вышел Линолеум-дилер, от быстрых ударов его руки были полны осколков стекла. Куда делась восхитительная цветочная мандала? Он зовет, прячется, он интересуется, но потом разочаровывается, безликая структура, распутник. Линолеум-дилер потерял терпение. Его жадная нервная система взревела. Ялинка. В заполярном человек терся снегом о лицо, но снег только таял от жара его нервов.
            Сейчас он отдыхает, пытается удерживать себя. Выполняет работу, продает линолеум строительным магазинам, мебельным ателье и дистрибьюторам. Коричневый линолеум. Линолеум с цветами. Он спускается с севера, в Ваасу. В Кексгольме, элитном городском квартале Ловийсы, продавая линолеум, он видит что-то новое. То, что он думал, что никогда не увидит. Он видит других Линолеум-дилеров. Только линолеумом они не торговали. На матрасе в парке для геев он разговаривает с Билетером о Ваасе, чувстве безопасности, школах, бесплатном образовании. Шумит ольха. И остальные тоже. У них появляются новые мысли, знания. Они рассказывают друг другу свои истории. Арендатор Хозинвентаря, Поди-Атр...

            — Брифинг. – Тереш смотрит на серебряные часы, которые ему подарили
коллеги из отдела пропавших без вести по случаю его десятого года пребывания. — Пять минут. – он шагает с Ханом и Джеспером по парку дома престарелых, размахивая полой пиджака.
            — Хорошо, хорошо, «брифинг», давай немного помедленнее. – Хан отстает от остальных. — Мне больно.
            Джеспер торопится. — Слушай, у тебя серьезные проблемы с сердцем. Я думаю, мы все думаем, ты должен обратиться к врачу.
            — Соглашусь. – Тереш поддакивает. Белые оконные рамы домов светятся в сумерках позади оград. Лиственный перегной пружинит под замшевыми туфлями Джеспера. Он замечает брызги грязи на носке обуви, а затем оттряхивает рукой. Прелый сладкий аромат. Нервозность из-за ожидания.
            — Ваши местные власти могли бы быть более гостеприимными, – продолжает агент Мачеек. — Инициатива сотрудничества и международный энтузиазм оставляли желать лучшего.
            Хан старается не отставать. — Приглашали на допрос?
            — Звали, звали.
            — Вчера?
            — Нет, сегодня утром. Затянулось. Ничего не поделаешь. Вчерашний
день, я не знаю, как акробат, когда я разговаривал по телефону. Сто звонков. Прости. – Тереш у нас блестящий лжец.
            Джеспер ни на секунду не сомневается: — Как скажешь, слушай, что сказал Хирд?
            — Не встречал девиц.
            Джеспер замечает вздох облегчения Хана и подозрительно хмурит сморщивающиеся брови. Он сам, честно говоря, немного разочарован. Вся эта подготовка. Напрасно. Ах, начнем теперь проводить поминки.
            — Погоди, погоди, это еще не все, – Тереш поднимает палец вверх. Он носит черные кожаные перчатки и улыбается своему жесту. — Хирд был так добр и дал мне имя. Дирек Трентмеллер. От него и услышал.
            Хан внезапно останавливается и сердито смотрит на Тереша. — Он запросто выдал тебе это имя и сказал все честно? Рассказал... – Джеспер не понимает, почему Хан сомневается в способностях своего друга к допросу: — Ну, ты ведь ему спустил шкуру, не так ли? В стиле граада, – он с одобрением смотрит на Тереша и идет дальше. — Так. Дирек, какой? Трентмеллер?
            — Точно. Я проверил совпадения. Все подходит. Они делили камеру
восемнадцать лет назад. В последний год исполнения приговора Дирека. Он вышел досрочно. С этим есть еще одна загвоздка, напомню позже. В любом случае. Вместе они заводили друг друга своими историями, а затем, однажды, Хирд выкладывает такую особенно сочную. Дирек, должно быть, чувствует себя в долгу. Тем не менее, он будет против бахвальства. Есть такие типы... погоди-погоди! Кексгольмский круг!
            — Да ну! Чушь! – Хан не впечатлен. Тереш не позволяет себе отвлекаться. — Этот парень из этого круга, давайте предположим на мгновение,
что есть какой-то круг, взаправду, и он вроде как... лидер. Серьезно плохой человек. И опасный. Через несколько лет после того, как девочки исчезли, лидер приходит к Диреку и начинает рассказывать, как он и его друзья похитили девочек. Они любовники, между прочим, лидер и Дирек.
            — Удобно.
            — И Дирек не должен никому ничего говорить, иначе они убьют его. Так. Теперь Дирек продолжает рассказывать Хирду. И вы не представляете, какие вещи...
            Хан и Джеспер молча идут дальше. Никто не спрашивает. Джеспер лишь слегка качает головой.
            — Во всяком случае, такие вещи, которые ведут из разговора Хирда и Дирека... э… захватывающего формата. Я посмотрел на этого Дирека мельком. Толика, что я нашел в кронштадтских газетах. Педераст. Пощипывал детей своей сестры, семью в основном. Ничего серьезного. Женщина наконец сдалась. Внутри Дирек милашка. Говорит с духовным пастырем, как он все еще сожалеет
и как «как это что-то, это что-то толкает его», – Тереш скептически трясет ладонью, говоря это, затем продолжает движение — ... и все такое оставшееся дьявольское, что с этим связано.
            Тыльная часть дома престарелых приседает под деревьями. Крыльцо с
побеленными деревянными бордюрами, каменная лестница ведет к черному ходу. Аутентичные красные стены, хрупкое деревянное зодчество. Именно такой дом из прошлого Ваасы напоминает своим жителям о молодости. Каштаны сбрасывают свои последние листья на крышу «Skymning».
            — Сейчас Диреку, конечно, лет семьдесят. Или семьдесят пять, посчитайте сами. И знаете, почему его освободили раньше?
            Хан и Джеспер не знают, почему гомосексуальный любовник лидера кружка педофилов Кексгольма, осужденный растлитель малолетних Дирек Трентмеллер, вышел из тюрьмы досрочно.
            — Он стал маразматиком.
            — Что? В шестидесятилетнем возрасте? – Джеспер понимает, какие
осложнения могут возникнуть из-за этого.
            — Примерно так, да.
            — Полный маразм?
            — Не знаю. Там не было написано, насколько дряхлым он оставался. Во всяком случае, ситуация ухудшилась. Стремительно. Посмотрим.
            Хан поднимается по лестнице дома престарелых за остальными. Все трое останавливаются перед арочной деревянной дверью. Тереш трясет дверным молотком.
            — Рисунок... – Хан рявкает, уперевшись руками в колени. — Где Хирд взял рисунок Анни?
            — Это у них сродни реликвии. Переходит из рук в руки. Если мы найдем того человека, от которого она начала путь, мы устроим похороны. Это то, что я вам обещаю. Наконец-то можно будет жить дальше. – Тереш снова звучит, на этот раз уже немного сердито. — Только один Хирд наконец-то сдался. А лидер кексгольма... – под взглядом Хана Тереш исправляет себя: — Предполагаемый лидер Кексгольмской группировки показал это Диреку, а Дирек показал Хирду. Мне кажется, Хирду было немного любопытно. Чтобы, знаете, посмотреть, что из-за этого произойдет.
            Тереш злобно улыбается.

            Вааса замирает в блаженном мире пятидесятых. Зима заканчивается. Сосульки капают, стекая из-под карниза на лед тротуара. Дни растут, и где-то далеко, во дворе одной из школ в центре города, Свен фон Ферсен начинает набрасываться на иммигранта с избыточным весом. Так что же он подумал, что Малин было бы жутко слышать настолько обидные разговоры? А? Неужели так было? Тереш стоит далеко у двери во двор и не решается вмешаться. Он надеется, что Джеспер будет выглядеть чересчур жалким. Отражение.
            Линолеум-дилер идет по тротуарам города-сада, его сапоги в соляных разводах от тающего снега. Линолеум-дилер не спал всю ночь, яркий свет, отражения солнца на льду причиняют его глазам боль. Руки трясутся от кофе, голова гудит. Синюшно-красные жилы; пульсирующая эстафета. Тысячи картин ночного разговора раздуваются у продавца линолеума, он сует руку в карман, в нижней части кармана есть отверстие, вырезанное ножницами. Он делает круги на конном трамвае и каждый раз выходит на остановке Фахлу, проскользнет под мостом; приветствует ивовый куст и снова идет на трамвай по ту сторону дороги. Голова Линолеум-дилера упирается в окно. Иногда он засыпает, и даже тогда воображение продолжает свой ход, форма принимает все более странные позы,
раздвигает ноги перед Линолеум-дилером. Даже во сне, он жаждет. Но Линолеум-дилер тренирует свои нервы. За окном трамвая бьют два часа, и школьный день подходит к концу. Челюсть Линолеум-дилера дрожит, он бодрствует. Дети проходят через трамвайную кабину. В гараже дома в линию выстроены демонстрационные рулоны линолеума. Он сейчас здесь живет. В Ваасе, Кексгольме. Он гуляет по улицам садового града Ловийсы. Линолеум-дилер висит на поручне. Он хотел бы свернуться. Одна тетка смотрит на него странно. Это та же тетка. Она была в предыдущем трамвае. И вчера. Ты больше не можешь, нужно выбирать. Фахлу приходит, и Линолеум-дилер уходит. Он проносится под мостом и смотрит на ивовую ветвь своих желаний. Больше не страдает. В ветвях ивы капают небольшие комочки льда, и дыхание Линолеум-дилера согревает их. Кап-кап. Солнце переливается на капле воды, а по ту сторону ивового куста идут видения. Четыре в ряд. Самое маленькое болтает без умолку. Лепет, лепет, лепет. Это самый красивый момент в жизни Линолеум-дилера. Он хочет их. После этого конец. Он кончает с собой и освобождает мир от Линолеум-дилера. Но перед всем этим.

            Запах сердечных препаратов вызывает тошноту. Джеспер нервно вытирает шею, поправляя ворот свитера. Как будто все эти мази для суставов каким-то образом попали на его кожу. Не знаю, зачем кому-то так крепко цепляться за жизнь. Белые кружевные шторы завязаны по обеим сторонам окна, что-то ползет по стенам палаты, обманом проскочив в палату Дирека Трентмеллера. Тени ветвей деревьев на цветочном узоре обоев. Иногда, когда мотокарета проезжает мимо с грохотом, тени от фар оживают и скользят в сумерках. Настольная лампа в желтом. Слои цветов на обоях и ветвей деревьев перекрывают друг друга. Смерть — слово, которое столько редко встречается в разговорах между парнями, что кажется, будто его и не существует. Все просто исчезает, уходит.

            Затем, когда придет время, Джеспер выйдет на декабрьский воздух. За ним свет домашнего куба, лыжная тропа ведет к внешней границе населенного
пункта. Под снегом раскинулись кормовые поля, Джеспер проходит через них, туда, где темнеет стена деревьев. Зиг-заг дрема, ветви елей подметают его
белое пальто. Темный лес, темно-зеленые глаза. В холодном воздухе звучат голоса девушек, как колокольчики, они ждут... под вечным льдом, в среде обитания, нетронутой миллионами лет; глубоко в легких Граада, куда не может ступить ни один человек. Джеспер не рассказывает об этом никому.
            Полки в комнате Дирека, точнее в палате, забиты всяким мусором. Семейные фотографии стоят в рамках, на небольшом книжном стеллаже. Стекло мерцает. Джеспер не осмеливается смотреть на эти фотографии. Дети, племянницы? Эти медсестры когда-нибудь убирают здесь? Над кроватью стоит серебряная икона Долорес Деи, а под ней Дирек Трентмеллер со сложенными морщинистыми руками, клетчатое одеяло сидит на его плечах. На шее блестит крошечный серебряный крестик. Капельница возвышается над изголовьем кровати.
            — Знаете, ребята, моя память... Завтра я вас не узнаю. Это лучшее, что когда-либо случалось со мной. Это как благословение. Для кого-то вроде меня. Иногда я просыпаюсь и даже не помню своего имени. Я не могу вспомнить, кто я. Так что насчет остальных вещей...
            Тереш стоит, заложив руки за спину, перед занавесками и осматривает оконные рамы: — Сейчас ты выглядишь по-настоящему дряхлой тварью. – он оборачивается. — От кого ты получил картинку? Со спины Анни-Элин Лунд. От кого?
            — О, Господи... – мистер Трентмеллер трясет своим запятнанным старческим лицом и выглядит усталым, — Я больше не помню таких вещей. Тех, кого я хочу запомнить, я не помню. Я не помню своего сына. А что до остальных...
            — Не выебывайся, Дирек. – Тереш приседает перед стариком и кладет руки ему на колени. Хан с ужасом смотрит, как агент Мачеджек сверлит прикрытые глаза Дирека. — Да ладно, ты проболтался своему сокамернику, Видкуну Хирду - ты же не хочешь сказать, что не помнишь некого Видкуна Хирда, не так ли? Кто может такого забыть? Ты говорил... – Тереш кладет руку под подбородок старика и снова поворачивает его лицо к себе: — Слышишь меня? Ты сказал Видкуну Хирду в тюрьме, что знаешь кого-то, кто похитил четырех девушек Лунда с пляжа Шарлоттшель двадцать лет назад. И ты нарисовали ему карту родимых пятен одной из девочек в качестве доказательства. Дирек, рисунки совпадают!
            Слезы текут по щекам мистера Трентмеллера.
            — Дирек! Ау! Рисунки совпадают!
            — Я был... Я пошел в гей-парк. Я не помню, я не хочу... – Дирек хнычет в своих старческих стонах, но Тереш злится все больше и больше. Уже верхняя губа начинает подниматься, обнажая табачные зубы. Дирек отстраняется, как будто он видел призрака, но на кнопке экстренной помощи рука Тереша.
            — Если вы не можете сотрудничать из-за болезни памяти, знайте! Теперь у нас есть одна такая машина. Она как ложка для мороженого, Дирек. Я достану из твоего черепа то, что мне нужно, а затем...
            — Тереш! – Хан встал со стула и схватил его за плечо.
            — ... затем придет благословение!
            — Тереш, не начинай! – Джеспер не понимает. Он в замешательстве наблюдает, как агент склоняется над Диреком, держа руку на экстренной кнопке.
            Хан сердито дергает его за плечо. — Ты знаешь, как оно тебя губит, Тереш, знаешь. Ты нужен нам в Сотрудничестве. Тебе нельзя вылететь. У меня тоже есть идеи, нам не нужно...
            Тереш успокаивается. — Хорошо. Джеспер, проверь дверь. – Джеспер выглядывает в пустой коридор. Дом престарелых по вечерам тихий, словно заброшенный. Он закрывает дверь. Сердце бьется в груди, мужчина прислоняется спиной к изголовью и нервно взъерошивает свои светлые волосы. Воздух в комнате густой, и Джеспер видит, как старик дрожит на кровати. Он прячет лицо руками от Тереша.
            — Линолеум-дилер, – без паузы произносит агент Кооперативной полиции.
            Грустные, морщинистые глаза мужчины расширяются, брови поднимаются. — Кто?
            — Линолеум-дилер. Твой парень. Он сделал рисунок. Он рассказал тебе о девушках. Кто он? Кто, Дирек!?
            — Он просто... Было просто. – Дирек больше не ноет. Слезы высыхают на его щеках. Старик падает ниц, как будто его ударила молния. — Просто Линолеум-дилер. Они все были им. Так они называли себя, как профессию. – усталый вздох вырывается из его рта: — О, господи, помоги мне...
            Внутри тихо, снаружи грохочет одинокая мотокарета, и тени деревьев скользят по Джесперу напротив двери. Хан тихо отталкивает Тереша в сторону. — Очень хорошо, Дирек. Видишь, насколько стало легче, – смотрит он своими большими миндалевидными глазами на старика под покрывалом. — Вы поможете нам найти этих девушек, не так ли?
            — Пара мест, - шепчет Тереш Хану.
            — Два места, Дирек. Скажи нам эту пару мест, где был этот человек. Где он жил, в каком районе. Ты их знаешь?
            — В Кексгольме все они были в Кексгольме.
            — Очень хорошо. Молодец. А теперь еще одно. Подумай, Дирек, подумай, где еще у Линолеум-дилера была явка. Помоги нам найти девчонок. Где он был?
            — Он смотрел на них... на пляже. Из одного отеля.
            — Havsänglar! – Тереш нервно ходит под окном.
            — Я не помню, пожалуйста...
            — Знакомо, Тереш кивает и делает два шага к двери, — Havsänglar. Поторопимся!

            Восемнадцать лет назад. Видкун Хирд сидит за самодельным письменным столом в углу камеры, одинокая прядь старомодных причесанных волос прилипает ко лбу - пока еще можно сказать «классика». Видкун молод. Относительно. Лоб еще не покрыт морщинистыми складками, щеки только начинают опускаться в нордического бульдога. На письменном столе горы рукописей. Философия будущего, историзм, евгеническая универсальная теория. Это объясняет все в мире, это его наследие человечеству.
            «Видкун Хирд: «Видкун Хирд»» напечатано на картонной обложке жирными буквами. Две металлические пружинные кровати расположены вдоль стены, а из небольшого окна под потолком проникает дневной свет.
            В постели лежит Дирек Трентмеллер. Пожилой. И какой-то рассеянный. Он снимает серебряный крест с шеи, смотрит на момент и начинает смеяться. — О! Тебе это понравится! Я думаю, что в этом есть даже своя доля сверхчеловеческого. Меж приключения и научной работы, и все это без сомнения вне добра и зла.
            Какой продуктивный медовый месяц! Дирек говорит, А Видкун делает заметки. Деловито кивает. Просит остановиться на мгновение, а затем окунает перо в банку с чернилами. Пятно света от окна ползет по полу и перетекает на стальную дверь. Темнеет, Видкун зажигает настольную лампу. Он поднимает лист в воздух и дует на него.
            Хорошие времена, хорошие времена.
            Дирек кружит посреди комнаты и наклоняется к Видкуну: — А знаешь, что он тогда сказал? Линолеум-дилер. Я никогда не забуду это! Он провелнад ними «блестящую операцию». Он «Соединил их воедино». Самая маленькая скончалась. Остальные выжили. Понимаешь, буквально.

            Линолеум-дилер. Линолеум-дилер. Линолеум-дилер тянется за туалетной бумагой. Снаружи с балкона Havsänglar в номер проникает соленый морской воздух, а на тростниковом ковре установлен телескоп. За телескопом подключен специальный фотоаппарат. Потом он выходит бродить по улице.
            Он читает расписание в павильоне ожидания. Но последний трамвай уже отправился в город. Девушки на борту. Летний вечер теплый и нежно согревает сердце мужчины. Снимает сандалии с ног. Он ходит босиком по дневному асфальту. Асфальт ослепительный и растрескавшийся. Трамвайные пути прохладные. Шарлоттшель вечером. Ему нравится. Ему нравятся девушки. Ему нравится пляж, где ничто больше не имеет значения. Он влюблен. Со мной такого никогда не случалось, подумал он, когда северное сияние извивалось над
полярным поселением. Пары в тени теплиц. За стеклом шел снег. Такого никогда не случится с Линолеум-дилером. Но он любит пляж. И девочек. В частности, некоторых. Особенно этих. И других тоже.
            Песок под босыми ногами. Между пальцами ног. Знойно. А потом влажно. Прогуливаясь по набережной, музыка доносится из садов, вдали между соснами светятся огни домов. Отступившись, вниз по скале, где никто не увидит. Камни скользкие от воды, холодные под его босыми ногами. Куда делась обувь! Он не помнит. Он идет вдоль скал, под обрывом, волны плещутся на брюки. Нежная тьма, он опускается на колени и смеется. Шуршат сосны. Вплавь! Он мчится со скал в воду, никто не видит, как он счастлив. Брюки промокают, он поскальзывается и ударяется о колено. Что за! Вода темная и теплая, а на небе звезды.

            — В Telefunken! – Джеспер щелкает пальцами. — У меня там есть знакомые, это близко. Ты можешь звонить оттуда столько, сколько душе угодно, Тереш. Сотвори свои чудеса. Его рука поднята, и втроем они пытаются поймать такси на единственной магистрали садо-града Ловийсы. Машины проносятся мимо и поднимаются на дорогу к столбам мотокарет на дальнем плане. На другой стороне дороги возвышается стена деревьев, трафик по вечерам редкий. — Сейчас половина десятого, мы успеем добраться.
            Хан следует примеру. — Не знаю... Почему мы так спешим. Давайте разберемся.
            — Что тут говорить, мы звоним, телефонируем. Мы отправляемся этим вечером. – помимо Джеспера, Терешу невмоготу томиться, его рука поднимается даже для тех такси, желтые табло которых не горят. — Чего нам еще ждать. Ты не можешь насытиться ожиданием?
            — Точно. У нас все готово, – говорит Джеспер на одной ноге. Проезжающая карета пачкает его одежду. — Если думаешь, что я ужасно хочу знать, какую ужасную, разрушительную машину ты используешь, Тереш, мне все равно. Ты делаешь свою работу, и у нас нет времени. Три дня — это время, в течение которого процент поиска кого-то живым, особенно ребенка, уменьшается каждый день, каждый день, вдвое. Сто, пятьдесят, двадцать пять процентов, Хан. Что бы ты сделал?
            — Это не имеет значения! Черт! – дождь в атмосфере над головой спокойно превращается в мокрый снег поздней осенью. Всплеск из-под колеса проносится над Ханом. — Вы и ваши такси, остановка прямо впереди! Джеспер, ты не понимаешь, вы не понимаете, как это работает! Чертов мескин... лизергиновый...
            — Ух ты! Поймал! – Джеспер бежит за такси, которое останавливается на обочине дороги и кричит ему в спину: — Тогда ты бы использовал тактику хорошего полицейского, да?
            — Вслушайся уже, помогает... – Тереш бормочет под окном в карете такси, пахнущей кожей.
            Хан врывается в кабину сбоку и кричит: — Ты, наверное, Джеспер... не понимаешь, что это... незаконно. Во всех странах, подписавших декларацию... Те самые страны, между прочим, в которых есть Кооперативная полиция, ну...
            — Полномочия, – заканчивает предложение Тереш за Хана и говорит через решетку в кабину водителя: — Telefunken. – на мгновение в салоне тихо. Машина срывается с места. Слякоть скрипит под колесами телеги. Джеспер ищет аргумент, но Тереш выступает наперед: — Да. Я использовал машину на Хирде. Мое решение. Он никогда бы, никогда, не сказал нам ничего. Он бы сидел там, он бы усмехался. Он бы два часа рассказывал мне о скрещивании гойко с киптами, и все.
            — Но Тереш, – звучит нотка нытья в голосе Хана, — Они тебя попрут!
            — Все под контролем. И знаешь что? Я не хочу больше об этом говорить.

            На следующий день. Теплый летний дождь переливается в подзорной трубе Линолеум-дилера. Изображение дрожит, когда он поправляет штатив, а затем остается неподвижным - резким, четким. Шелест в ушах Линолеум-дилера. Облака светятся на солнце, дождь льется на балкон отеля. Влажная граница простирается более чем на половину тростникового покрытия. И шелест дождя на берегу внизу, но в своей голове он слышит радостный стук капель по зонту. Зонт с маленькими красными цветочками для дневного солнца в глазу телескопа. Это почти в километре, на обрыве, но Линолеум-дилер протягивает руку под дождем. И прикасается. Подвинься, толстый мальчик. Линолеум-дилер купил в городе женский журнал. Там на обложке была модно одетая Анн-Маргрет Лунд, женщина-политик. А внутри были картинки. Анн-Маргрет в своей красивой квартире. И рядом с ней, на кофейном диване, ее четыре дочери. Под картинкой выстроились имена и возрасты.
            Анни-Элин...
            Какие только истории он не придумал в тот день, когда впервые увидел их. Ужасные вещи. Как он их берет. Линолеум-дилер в них врач, он доктор. Доктор Линолеум-дилер. И он принуждает их таким образом. Демонстрировать себя перед ним. И даже от этого он не мог насытиться. Как его нервозность тогда ревела, оголодавшая, она хотела съесть их заживо, эта нервозность. И как все отступило. Когда он пришел сюда. Какое место! Они болтали, сидя друг против
друга в трамвае. Он позади. Линолеум-дилер чувствовал аромат их белых, млечных волос. Трамвай катился по склону, кони побежали рысью. Пляж пришел к нему, а не наоборот. И вчетвером они привели его туда. Завеса пыли поднялась с асфальта, покачивались тростинки, и солнце сияло в бледном голубом небе. Это было не так, как на других пляжах, в Арде и прямо неподалеку, в Ваасе, в Эстермальме, где потел Линолеум-дилер. Он ерзал среди омерзительных, похожих на моржей тел, и преследовал маленьких моржовых детенышей глазами. Это не тот бассейн в Елинке, где глаза продавца линолеума краснели от хлорированной воды, и ему пришлось ждать два часа, прежде чем он смог выбраться из бассейна.
            Ветер развевал ее волосы. И какой простор! Весь мир мог бы вписаться в него. Дул ветер; он взял самый высокий номер в отеле, чтобы ветер обдувал его и охлаждал, Линолеум-дилера.
            Он смотрел на них нежно, он не осмелился спускаться на пляж. Рядом с ними. Он бы сгорел дотла, если бы прикоснулся к ним. Он делал фотографии. Фотоны путешествовали, тот самый свет, от которого загорала спина девушки, отражался от крошечных, крошечных родинок и вытравливался на угольно-черный негатив. Белые точки, как звезды в ночном небе. Выдержка воспоминаний. Он сделал веревку из простыни, петлю, и мастурбировал. В последний раз. Он трепетно дышал напротив льна, вместе со спермой из него вышел и Линолеум-дилер. И исчез.
            Память о Линолеум-дилере и обо всем, что видел Линолеум-дилер, исчезает день ото дня. Капли бьют по зонтику, Анни протягивает руку к дождю, представляя пальцы клавишами пианино. Сегодня, проснувшись, мужчина уже не помнил Линолеум-дилера. В фотомагазине сделал семейную фотографию,
с маленьким моржом, вспоминал Линолеум-дилер. И позже, только все реже и реже, всплывал Линолеум-дилер. Анни качает белой головой под дождем, коса за спиной. А наблюдать за телескопом остался один лишь Мужчина.

            За тысячи километров, а через два месяца уже и двадцати лет, по ту сторону зимней орбиты, метеорологический исследовательский корабль «Родионов» стоит в ледяной плену. Сейчас половина двенадцатого полярной ночи. В свете прожекторов перед командой Пыхьявеила предстает замерзшее видение. На палубе валяются мужчины в шубах, серебристо-серые воротники приподняты до меховых шапок. Команда в панике. Там, где тьма растекается подобно туману, а расстояние бесконечно движется вперед, без малейшего ощущения горизонта, вот где начинается серость. Команда чувствует и боится, хотя никто не видит дальше ста метров в ночи. Антенный блок исследовательского корабля посылает отчаянный сигнал помощи в эфир вместе с научными показаниями. Эта радиопередача из приближающейся серости в чудовищно искаженном изогнутом зеркале достигает релейной станции от Катлы, к Области Граад: «Сектор-Ореол-Сектор, Сектор-Ореол-Сектор...»
            Слышен грохот, когда ледяной покров изгибается в небо под шлейфом серости, стремительного ветра, как музыка на реверсе и замедленная в десять раз. Серость приближается, снежная лавина из воспоминаний мира, и с алчной скоростью похоронит материю. Звездное небо, звезда за звездой, исчезает под его катящимся гребнем.
            Орбитальный разведывательный спутник связи «Iikonile» фиксирует, как серость одной волной проносится от Пыхьявеила по всей Катле. Тонет и Самарский пласт, каменная пустыня Южной Самары, Супрамундская половина Мунди. Серости цикл, искривление, он собирает восстание против материи. Око водоворота циклично поглощает. «Aasimut» на краю стратосферы калибруется. Зоны непосредственного энтропонетического бедствия теперь насчитывают еще:
Лемминкяйс, Над-Умайский эко регион Северо-восточной Самарской тайги, сотовая ирригационная сеть Граадской Екокатаа и Северной Земли, Семенинские острова на Большом Синем. Далекие уголки материи, покинутые жизнью. Это двадцать девятое сентября в начале семидесятых. Два вечера назад была встреча выпускников. Сейчас конец света.

            Тереш Мачеек в ресторане на панорамном этаже в Telefunken, поставив телефон на стол, два часа назад приказал секретарю Havsänglar прочитать ему список гостей на июнь и июль всего пятьдесят второго года. Стол полон еды. Клешни изысканного рака лежат на телефоне наполовину. Хану очень нравится изысканный рак, и Джеспер объясняет, как из него и его трубочки нужно высосать мясо вместе с соком.
            — Чудно, чудно, – говорит Джеспер, жестом показывая официанту, чтобы тот забрал тарелки с закусками. Сегодня ужин в стиле Джеспера. И за счет Джеспера. Джеспер любит хорошо поесть. Он не затевает возиться с рисом и макаронами.
            Хан посасывая. — Ну, я не знаю, лучше, конечно, но, если вы положите пельменей в рис и макароны...
            Джеспер отпивает ледяную воду. — Тереш. Эй, я могу взять Кексгольм сам. Я спроектировал там дом одного педиатра, и он знает одного застройщика. Я думаю, что он должен иметь сейчас доступ к тому, кем он был...
            — Реестр жителей, – говорит Тереш. Его плечо пульсирует от боли. Но красное вино Юго-граадского здесь настолько хорошее, что все равно хочется выпить. А потом он должен снова надеть трубку на плечо. Секретарь однажды уже отменил звонок. Тогда Тереш позвонил в администрацию и попросил вернуться к разговору: — Жизни четырех маленьких девочек останутся на вашей совести, – это сработало. Перед собой, рядом с бокалом вина Хан держит открытой блокнот одной рукой, а на страницах написано волнообразно более двух тысяч имен.
            — На полпути, мэм, осталось всего две тысячи, – голова гудит на Ларсах, ноет на Бергах, Оке мелькает перед его глазами, как огни поезда.
            — Хорошо, так, – Джеспер разворачивает полотенце, сложенное в великолепный конус, и вытирает рот, — Сейчас половина двенадцатого. Еще полтора часа. После чего они закроются. Я могу поторговаться на два с половиной. Так. Вот и все, я возьму реестр резидентов, – официант несет еще один телефон к столу. Остальные гости смотрят на трапезу троицы со сдержанным интересом. Тощий гойко читает имена вслух монотонным голосом второй час подряд и записывает их в блокнот. Толстый смуглый мужчина в черной двубортной футболке Perseus Black поднимает очки, ломает клешню рака, а затем машет тете в шляпе за противоположным столом. В записной книжке Тереша порядок запутывается. — Хан, ау, у тебя не самая сложная задача. Разберись с этим!
            — Тереш, послушай, ради бога, давай просто возьмем тетрадь.
            — Нет. Это должно быть в записной книжке.
            — Что не так у тебя с этим блокнотом?
            — Дирек Трентмеллер, – говорит Тереш привычным машинным голосом. А затем смотрит на Хана широко раскрытыми глазами: — Дирек Трентмеллер! Алло! Вы уверены? Он сделал какую-то заметку?
            — Отпуск.
            — Что еще?
            — Линолеум-дилер, – усталым голосом говорит секретарь по ту сторону трубы.
            — Дирек чертов Трентмеллер, от семнадцатого по двадцать четвертое июня. Линолеум-дилер.
            Джеспер бьет кулаком по столу, который он сам спроектировал пять лет назад.
            Хан кладет клешню рака на тарелку. — Теперь настанет черед ZA/UM.

            Дирек Трентмеллер видит во сне Линолеум-дилера. Все эти вещи, которые видел Линолеум-дилер, кружатся перед его глазами, как однородная масса плоти и тьмы. Иногда он просыпается. Он не спит. Затем снова наступает вихрь плоти и тьмы, Дирек дремлет, они любовники с Линолеум-дилером, во сне Дирека. Он кто-то другой. Сквозь бесформенное воспоминание слышен щелчок. Скрип деревянного окна. Стекла дребезжат в рамах. Затем, вздохнув, Дирек просыпается.
            Смерть. Это будет смерть. Темно-коричневые цветы на обоях с цветочным рисунком. Тени ветвей качаются, а шторы развеваются на ветру. Да, все именно так, как всегда, представлял себе Дирек. Перед открытым окном длинная стройная фигура снимает пальто в елочку. Она не одна! Толстая смерть опускается с подоконника в шляпе на пол и шепчет: — Хорошо, внутри. На чеку.
            Высокая смерть подходит к краю кровати и отключает тревожную кнопку. Толстая смерть зажигает настольную лампу и, перешагивая через Дирека, мягко кладет руку ему в волосы. Эти большие темно-карие глаза кажутся знакомыми. — Дирек. Не волнуйся. Нам нужно кое-что от тебя. Нам нужно, чтобы ты вспомнил, и поэтому мы делаем тебе небольшую инъекцию. Это не больно. Это как сон.
            Дирек слышит щелчок чемодана, и высокая смерть прижимает руку в кожаной перчатке ко рту. Со странным запахом все рассеивается, добрые темно-карие глаза смотрят.
            — Но что, если он действительно не помнит? Так как это работает?
            — Посмотрим.

            Дирек Трентмеллер открывается перед Терешем. Теперь вместо этого Тереш на кромке воды. Тигр, пробирающийся сквозь воду. Он всегда там, шпионит. И везде, где заканчивается Дирек, тигр бродит вокруг, обнюхивает и находит Линолеум-дилера. В Норрчепинге, в городе фьорда Арда, на магнитном поезде, в заполярном поселении Елинка, он преследует его, его глаза светятся люминофором в темных закоулках, куда ходит Линолеум-дилер. Он в подвале с низким потолком и бетонными стенами, когда Линолеум-дилера корчит рожи своей племяннице. Когда он наконец доберется до Ваасы, тигр будет ждать на магниевой станции, сидя в конце платформы и облизывая лапы; там, где не достигает свет фонарей. Он шуршит в ольховнике парка, и Линолеум-дилер приходит в ужас. Весенним утром, прогуливаясь по улицам Ловисы с вырезанной
ножницами дырой в кармане брюк, на мгновение можно увидеть тигриное сердце. Похоже на школьный двор, драка, маленькие мальчики.
            Когда Линолеум-дилер приходит в Шарлоттшель, Тереш ходит по ветру, он хищная птица, смотриn внимательно. У него орлиные глаза, он все видит. Пока однажды ночью он не наблюдает, как исчезает Линолеум-дилер, на верхнем этаже гостиничного номера Havsänglar. Половина людей ушла. День за днем я забываю, что Линолеум-дилер вообще когда-либо существовал. Пока, наконец, не останется только дряхлый, старый Дирек Трентмеллер.
            — Линолеум, Линолеум, линолеум... – он напевает, — Существует ли вообще такое слово, как «линолеум»? – странное, странное чувство потери. Но это вовсе не линолеум, которого он жаждет. Линолеум-дилер оплакивает себя, иногда вспоминает о себе и представляет себе жизнь, в которой он никогда не исчезал. Ведет непристойные разговоры своим ртом и читает мемуары Видкуна Хирда. Фантазируй же, само собой. Дирек Трентмеллер жаждет чего-то совершенно другого.

            Двадцать девятое августа, двадцать лет назад, и ему плохо. Что-то не так, я не мог спать всю оставшуюся ночь. Утренняя газета валяется на полу в ванной. Четыре дочери министра образования пропали без вести. Дирек Трентмеллер не может дышать, мир идет не так, время лишено суставов. На белом фоне красной лампы фотограф-любитель показывает фотографии, сделанные на балконе отеля. Руки дрожат, он уверен, что они были там. Уверен. Но на бельевой веревке есть фотографии с прищепками, и все они показывают horror vacui. Ничто.
            Контуры выступа скалы появляются на фотобумаге, плавающей в ванне откровения. Бледное летнее небо. Но не они.

            Хан и Джеспер несут Тереша, который то приходит в себя, то сходящего с ума, в такси. Его обувь скользит по земле, мужчину трясет. Голос Джеспера преломляется в изогнутом зеркале. Джеспер... Джеспер все еще крутой парень.
            — Тереш, Тереш! Не засыпай. Что нам с тобой делать?
            — Он этого не делал. Он не сделал.
            — Хорошо, но что нам теперь с тобой делать, отвезти в больницу? Тереш!
            Голос Тереша едва слышен: — Что нам теперь делать?
            — Не знаю, скажи нам! Мы отвезем тебя в больницу или ты выспишься?
            Тереш пытается опуститься на ноги. — Нет, вы не понимаете. Это тупик. Мне так жаль... Я не знаю, что делать дальше.
            Хан держит голову Тереша, когда они вдвоем сажают его в такси. — Теперь жди, тигр. Можешь поспать. Теперь моя очередь. У меня есть план.
            Тереш теряет сознание. Все исчезает.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19