Двенадцатимиллиметровая пленка гудит в проекторе. Напротив белой ткани на диване расселись Хан с Мачееком, Инаят недоверчиво смотрит в свою квадратную кофейную чашку на квадратном блюдце. Он поднимает ложку, чтобы перемешать сахар, и осторожно подносит к чашке. В кафе "Кино" все либо стеклянное, либо белое. Стул, на котором сидит Джеспер и возится с проектором, белый, звукоизолированные стены будки стеклянные. Есть стеклянный стол, на который падает белая ткань, белый диван, на котором Хан и Мачехек чувствуют себя некомфортно. В центре кафе в стеклянной витрине находится чучело тигра-альбиноса. Только следите, чтобы вы ничего не сломали - это вам дорого обойдется.
                – Дай угадаю, – агент крутит между пальцами «Астру», разминая, как ему нравится, – твой дизайн?
                – Работа одного из моих учеников. Это место похоже на киноленту, белая простыня, а нас здесь проецируют, понимаешь? Каково это? Быть проекцией, кинолента, понимаешь?»
                – Я понимаю, мало приятного.
                – Его задумка немного тревожит, но мальчик талантлив. Парню нужна была подобная заметная работа. И это единственное место, где можно быстро добраться до проектора. Потрогай, ну знаешь, не бойся. – Джеспер смотрит в сторону Хана и тигра, позади оного. Стеклянные глаза тигра еще более ярко-голубые, чем у дизайнера интерьера.
                – Эй, чувак, да я не боюсь!
                Мачеек достает из кармана пиджака обычную ручку и блокнот.
                – Итак, – начинает Джеспер, – родственник одного из моих коллег работает оператором. Делает документалки. Прошлой осенью он рассказал мне о своем новом проекте. С человеком по фамилии Гессле. Конрад Гессле, знаете такого?
                – В основном занимается криминальными делами, не так ли?
                – Не только. Геста, так звать моего оператора, говорит мне, как он боится этим заниматься, и спрашивает меня, стоит ли продолжать. Теперь у нее есть ребенок и так далее. Дело в том, что фильм о Видкун Хирди.
                – Боже мой!
                – Не хочу Видкун Хирда!
                – Погоди-погоди! Здесь то же самое, это горячая тема, он был тогда в Арде, никак не мог быть в Ваасе и так далее. Но я все же решил проследить за ним, понимаешь? А потом, две недели назад, Геста приходит поговорить со мной. Говорит, что они на грани прорыва. Полгода Видкун Хирд сидит в Кронштадте…
                – Это не так!
                – ... и у них есть такая стратегия: произвести впечатление на Хирда. Гессле понравился Хирду, так как северянин, белый как снег, много читает и умеет вести дебаты. Так. Хирд хочет произвести впечатление на интервьюера, начинает болтать лишнего. Хвастаться. Гессле создает впечатление, что этих выдуманных насильников никто никогда и не видел, что этот Видкун Хирд им никогда не был.
                – Да-да...
                – Первые три месяца Видкун просто намекает, рассказывает о походах на пляж, что интересно, даты вызывают вопросы. Гессле даже не замечает, обсуждает с Видкуном философию, преодоление добра и зла, у меня все это здесь написано. – Джеспер похлопывает папку по стеклянному столовому Кубу. – Затем в один прекрасный день Видкун переменяется.
                Мужчина щелкает выключателем, и загорается маленькая лампочка в сердечнике проектора. – Я должен предупредить вас, – смотрит он в сторону хана. – Те из нас, чья профессия не включает в себя канавы и потерянных детей, могут принять некоторые речи Видкуна близко к сердцу.
                Тереш кладет шестую ложку сахара в свой черный кофе и на мгновение останавливается. После заметной для всех паузы он втыкает острие HB карандаша в точилку и, как бы занимаясь этим, горько улыбнулся.
                – Парень, когда ты уже поймешь? Канавы и пропавшие дети – это и ваша тема тоже.
                – Хорошо, Хан, – вздыхает Джеспер, – канавы и пропавшие дети. Это и моя тема.
                – Канавы и пропавшие дети? – Терез в предвкушении тоста поднимает свою чашку кофе в воздух и ждет.
                – Ваше здоровье! – восклицает Хан.
                – Ваше здоровье! – заявляет Джеспер, вытаскивая ломтик лайма из стакана с водой. Закусив, его брови задумчиво сморщились от кислого вкуса.
                – Лента, Джеспер?
                – Ой...

                На белой простыне вырисовывается сверхчеловек, преступник, насильник малолетних, бывший член NFD фашистской партии «Хельмдалль», он же Видкун Хирд. Одна рука на металлическом стуле, другая на щеке джентльмена, философ будущего также знает о присутствии камеры. Учитывая это, он поднимает подбородок с нордическими бульдожьими щеками под определенным благородным углом; и вот он бросает взгляд сверху вниз из углублений своих глазниц. Волосы аккуратно зачесаны набок по моде тридцатилетней давности, ступня лежит на колене. Можно сказать, что Видкун-человек тщеславный. Отказавшись войти в историю в своем отменном оранжевом тюремном комбинезоне, он теперь разговаривает с Конрадом Гессе в черной крахмальной униформе. Это было лишь одним из его многочисленных условий.
                – Некоторые люди рождаются посмертно, - возвеличивает он на древнем диалекте Арды. Сегодня архаичный жаргон привносит богатое деревенское очарование в прекрасные чувства. Шестизначные часы на столе указывают на то, что идет третий час интервью от 12 августа.
                – Ты знал, Видкун, что я защитил магистерскую диссертацию о старом арде? Я могу переправить вам литературу по этому поводу.
                – О, это было бы очень приятно с вашей стороны, Конрад, вы знаете, как я отношусь к здешней библиотеке. Они оба бормочут, как бы в понимании.
                – Арда – это естественный язык нашего племени, – продолжает Видкун декларативным тоном, – его словарь был адаптирован и разработан древними охотниками на мамонтов, населявшими равнины Катлы тысячи лет назад. Ардаский имеет определенные значимые преимущества в фундаментальных вопросах любви к мудрости, преимущества, которых нет у континентальных языков. Арда – наша природа, современный вааса – урбанистский подонок. Регрессировал на материк, проникся Градом. Этот разбавленный язык не способен выразить правду. Все предложения в этом дисгеническом компоте в конечном итоге выражают одно и то же: международное дерьмо. В следующем столетии наше племя вернется к своему исходному языку. Это будет новая эра любви к мудрости!
                – Вы уже много об этом говорили. Я также прочитал ваши заметки на эту тему. Все это очень интересно, но разве вы не думаете, что ваш исторический характер саботирует более тонкие аспекты вашего учения?
                – Что? – Глаза Хирда внезапно загораются. Глубокие борозды на щеках удлиняются, а рот презрительно выпирает.
                Конрад делает вид, как будто не замечает настроения Видкуна, и продолжает: – Хотя я вижу логику в ваших наблюдениях, разве вы не думаете, что людям трудно утверждать научную обоснованность этого, когда оно исходит из уст осужденного насильника?
                – Спаривание для нашего племени – это совершенно другая практика, нежели романтика социальной порно-пропаганды современной эпохи, и я не знаю, чем она нас кормит. Ты знаешь это, Конрад. Однажды, когда их бесполая мораль приведет к исчезновению континентальных народов, ты увидишь, что я тебе толкую.
                – Послушайте, давайте на мгновение посмотрим на это глазами обычного гражданина...
                – Обычный гражданин разрешает своей дочери ходить в школу с киптами и гойко, с детства, в этот расовый котел. Рядовой гражданин позволяет своему ребенку быть изнасилованным там рубероидами. Вы понимаете, что это так, когда четыре девочки попадают в такую школу.
                Конрад замечает, что ускользнуло от уст философа, но не обращает на это внимания. – Обычный гражданин – это тот, кого вы считаете своим читателем в будущем. Обычный гражданин выбирает, сбудется ли ваше видение или нет. Вы говорите о национальности! И вы действительно думаете, что он не заметит? Автор-фашист...
                – Националист.
                – Фашист и методичный насильник, приговоренный к пожизненному заключению по крайней мере за четыре убийства в Кронштадте, а книга представляет собой смесь философии истории, евгеники и изнасилования!
                – История. История, Конрад. Ты умный человек, но твое малиновое образование дает о себе знать. Ты все еще думаешь, что историю творят для магистерских диссертаций и я не знаю, что...
                — И для чего её творят? — не теряет самообладания опытный интервьюер. — Изнасилования?
                Видкун вырывает страницу из блокнота из-под носа Гессле. Констебль в темно-синем мундире выскакивает в кадр при резком движении и бьет собеседника дубинкой по запястью. Хирд рыдает, раненый, лист взлетает в воздух. Трехкратный номинант на премию Оскара Цорна, всемирно известный режиссер-документалист Конрад Гессле поднимает руку к констеблю. Тот опускает дубинку, но остается на страже рядом с человеком, что прикоснулся его запястью.
                — Ручка, – сердито смотрит Видкун в сторону Гессле.
                Сжимая перо в пальцах, заключенный бросает надменный взгляд в сторону констебля: — Ты! Дай мне мой лист, – дубинка уже угрожающе поднялась в воздух, когда Гессл резко рвет новый лист и кладет его на стальной стол перед Хирдом.
                — Теперь видишь? Скрещивание. – тщательно расчесанные волосы Видкуна запутались в схватке, перед глазами болтается светло-коричневая прядь. Держа лист запястьем от скольжения, Хирд пытается прикоснуться пером к этой же бумаге, ручка кажется острой и опасной в
его руке. Мужлан начинает сердиться: — Пожалуйста, освободите мою другую руку. Я не могу ничего написать.
                Под умоляющим взглядом Гессле констебль снимает связку ключей с пояса. И вот теперь Хирд обращается непосредственно к зрителю: — Тысячи лет назад наши предки пришли сюда, в эти земли на краю света. Они пришли сюда на собачьих упряжках, через необъятную серость. На протяжении всего этого героического перехода только люди с самой сильной волей сохраняли целостность своего разума. Континентальные особи, необремененные разумом, были оставлены там, во власти серости. Наши дисциплинированные предки просто отделили их от стада. Тех, кто потерял рассудок. Так на серую землю Котла ступали только непоколебимые с чистой душой и неуязвимой волей: Хоконы, Гудруны. За полвека эти первородные охотились на мамонтов Котлы вплоть до истребления гигантов. Они процветали. – Видкун Хирд торжествующе потирает освобожденную руку и начинает рисовать крошечные точки на
листе бумаги.
                — Это элементарный евгенический закон, Конрад, элементарный. Чем больший вызов представляет окружающая среда, тем дальше развивается фреска человеческого развития. Здесь, в темных заснеженных просторах... Человек не предназначен для жизни здесь. Уже чисто для выживания, возникает сверхчеловеческая тенденция.
                Гессле в предвкушении пожимает плечами, не перебивает и сочувственно кивает.
                — Сверхчеловеческая тенденция не ограничивается моральными путами. Сверхчеловеческая тенденция – это осознанная похоть. Для нее возможно все, ничего не запрещено. По крови, во мраке ночи, от одной зимы к другой она передается из поколения в поколение. В тебе, Конрад, сверхчеловеческая тенденция.
                Конрад кивает. Лицо Видкуна Хирда заливается нездоровым покраснением. Градация оттенка находится где-то между лихорадкой и аллергической сыпью. — Все мы, включая вас, обязаны усиливать в себе это первобытное существо. Подобно челюстям хищника, что становятся жестче, когда они пережевывают мясо. Обязательство... вы несете ответственность за потомство. Чтобы у них тоже были большие челюсти, такие, которые вмещали бы много мяса.
                Видкун любуется произведением искусства с гордой улыбкой, которая не хочет соответствовать его лицу. Пока неясно, что именно происходит на странице, но Гессле приближается к изображению на бумаге.
                — Одна редкая особь. Среди них. Уникальное сокровище.

                Проектор гудит, Джеспер берет из папки пленочную копию листа Видкуна и кладет ее на стол в кафе. На странице тщательно нанесено что-то вроде незнакомого созвездия, элегантного созвездия из десятков точек. Рот Хана открывается от ужаса. Агент полиции содружества Тереш Мачеек хладнокровно делает пометки в своей записной книжке.
                — Ты не представляешь, Конрад, как сильно я трахнул её. Ты не представляешь... – все еще успевает произнести свою тираду Видкун Хирд, когда Джеспер в спешке выключает проектор.

                Июнь, двадцать лет назад.
                Сосновая роща на прибрежной скале тусклая и прохладная. Над верхушками сосен палящее солнце, но до земли, пронизанной лабиринтом корней, до нее лишь несколько пятен света доходят сюда сквозь море листвы, подобно океану. На мгновение под деревьями наступает полная тишина. В сотне метров слышно, как вереск шелестит под кроссовками приближающихся мальчиков, до тех пор, пока морской бриз снова не потрескивает потолок сосны с её шишками. Стволы деревьев слегка покачиваются, лабиринт темно-оранжевых столбов с золотыми полосами солнца по бокам. Под лесом витает сладкий запах смолы. Пыльный привкус ромашки, сладкий и горький букет в ноздрях маленького Тереша. Загорается спичка, и полные затяжки украденной у отца «Астры» сметают все запахи, струйки дыма отчетливо видны в единственном луче света. Тереш развалился, ветровка под головой... Он тренируется делать кольца дыма при ярком свете. Всего в нескольких километрах вдали от поселения находится дипломатический коттедж его отца. Этот дом, он расположен так близко к популярному летнему пляж, где Тереш остановился три недели назад в начале летних каникул, придал мальчонке популярность. В тот момент, когда шаги остальных уже отчетливо слышны из-за холма, Тереш выпускает маленькое кольцо в большой лопающийся пузырь дыма.
                — Ой! Получилось... – он кричит и тем самым разбивает свой шедевр.
                — Что там? – спрашивает Джеспер, подошедший к холму в шортах и ​​матросской рубашке. — Что получилось?
                — Кольцо дыма прошло через другое.
                — Ты уже куришь?! – Джеспер ошеломлен.
                — Хочешь? "Астра". Самые крепкие.
                — Конечно, Тереш, я бы взял одну, – кричит Хан на подходе к Джесперу. С шеи Хана свисает бинокль на кожаном ремешке.
                — Лови, – Тереш бросает пачку в сторону Хана, тот в свою очередь принимает, прижимая обеими руками. Высунув язык изо рта, мальчик все-таки ловит посылку, не уронив ее, и поднимает к очкам.
                — Круто, – дает Хан профессиональную оценку упаковке. Белые небесные звезды бегут там на синем картоне.
                — Бессмысленно, - кричит Джеспер краем рта и отступает от Тереша, чтобы исследовать землю на другом холме.
                — Твоя рубашка, вот что бессмысленно, – Тереш лениво приподнимается на локтях и предлагает Хану прикурить от спичечного коробка.
                Джеспер моргает и завороженно поднимает руку над глазами, осматривая лесную подстилку, раскинувшуюся перед ним. — Бессмысленно, да? Анни так не думала. Знаешь, она даже похвалила.  последний день.
                — Ты так думаешь?
                Джеспер поворачивается к Хану. Мальчик закуривает.
                — Слушай, Хан, помнишь, в гардеробе Анни сказала, что это красивая рубашка?
                — Точно сказала. Тереш, она действительно так сказала.
                — Ферсен встрял как дурак и сказал Анни за меня, что у нее красивое платье. И кое-что о ее волосах. Это было забавно.
                — Никогда нельзя упускать возможность быть вежливым, – объявляет Хан, улыбаясь и откашливая немного дыма.
                — Погнали.
                Трое мальчиков движутся к берегу в скользящих световых пятнах под деревьями. Хан взмахом отбрасывает дым и начинает крутить бинокль на конце ремешка. Его рюкзак трясется, когда он ускоряется при спуске. Сбегая по склонам, двое перепрыгивают через кусты вереска, и только Джеспер беспокоится о своих белых штанах с нашивками, засунув руки по карманам, тот неторопливо прогуливался. Чем отчетливее бушует отзвук
океана в лесном массиве, тем ближе они приближаются к своему привычному месту на скале.
                На бревенчатых заборах есть знаки опасности обрушения, где человек падает со склона. Перейдя тропинку, взбираясь в кусты прямо под знаком, Хан объясняет Терешу: — Послушай, они называют это Северным морем, но на самом деле это океан, теоретически оно проходит через серость прямо в ваше море Игресс. А там уже Граад. Это делает Северное
море межизольным. Таким образом, на самом деле океан. Вопрос классификации.
                Третью неделю подряд они втроем стараются вести разговор как можно более академично. Чтобы осенью, по возвращению, поразить всех своей природой. Джеспер сзади, осторожно перебираясь сквозь кусты, продолжает в том же духе: «У нас в Катле не было такого слова, как океан, для нас все было морем.
                Огромное тело аквамарина расширяется перед мальчиками с высокого края утеса. Облака разрываются в бледно-голубом небе, ярко-белое солнце полосой отражается вниз по воде. Океанские волны лениво и величественно омывают там длинную полосу песка. Шарлоттшель. Ветер на мгновение утихает, и теплый воздух обдаёт мальчиков по лицу. Насекомые поднимаются из листвы цветущих полевых цветов. Пляж под скалой долго изгибается вдоль моря, вплоть до отеля Havsänglar на оконечности полуострова. На песке маленькие человеческие пятна с пляжными зонтами в красно-белую полоску.
                Мальчики садятся на лужайку среди кустов шиповника, где отвесный утёс песчаника быстро исчезает из поля зрения. Тереш часто теоретизировал, как по этому мягкому скальному склону можно спуститься, спрыгнув вниз - он приземлится на трехметровую песчаную насыпь, проедется пятками, а там уже и пляж. Джеспер не осмелился бы подобным образом испытывать на прочность свои шмотки, а Хан просто струсил.
                По обыкновению Тереш усаживается ближе всех к краю, Джеспер снимает бинокль с Хана. Выпуклые насекомые глаза на приборе отражаются солнечные пятна. В темной, прохладной сердцевине очков фокусируется образ людей на пляже внизу, летних северян с их полотенцами и зонтиками. Резкость изображение, в свою очередь, становится приемлемым для Хана: +7 слева, +4 справа. Бинокль Хан купил на свои деньги. В охотничьем магазине Ваасы.
                Джеспер не нашел ничего для себя приемлемого в окулярах, наблюдая за пляжем, отмахнулся и передал по очереди Терешу. С резиновыми подушечками, вдавленными в глазницу, и все более веснушчатыми щеками от прищуривания из-за солнца, он говорит: — Я пока так не думаю, сейчас всего десять. Они придут.»
                Пока Хан и Тереш сравнивают табачные бренды – у вааских стали тоньше, у граадских снова стали крепче, Хан возбужденно кивает и хвалит всю критику – Джеспер целится в пляж со снайперским прицелом бинокуляра. На этот раз безжалостно. Перекрестие останавливается на белом зонте, но не находит там красных цветов, что ищет. Бегая по вертикальным линиям, его окуляры проходят через молодые семьи, рушащиеся замки из песка и загорелых колобков с коричневыми брюшками, останавливаются на двух блондинках, а затем скользит вперед – не они. Думаю, он зашел слишком далеко. Джеспер фокусируется ближе. Где-то за двести метров в сумерках его сердца возникает знакомое предчувствие, далекое созвездие, масса материи. Размахивая рукой, он дает ребятам понять, что что-то происходит. Хан и Тереш прикрывают глаза от солнца рукой и смотрят вниз на пляж.
                Zeul линзы снова фокусируются, бледно-розовая пелена в глазах Джеспера обостряется до выпуклости живота. От пупка до солнечного сплетения девушки, сотрясаются окуляры дыханием, где изогнутые линии грудной клетки сходятся в кольцо, скрепляющее верхнюю часть купальника. Белые ленты врезаются в кожу на плечах, а грудь приподнимается под трикотажем, когда девушка дышит. Колесо фокусировки меж смотровых трубок дважды щелкает, а в расширенной зоне обзора, на бежевой пляжной простыне, девушка поворачивается на живот. Солнечные волны отсвечиваются от заколки на пепельно-русой голове и солнцезащитных очками выше знакомых щек. Лениво Анни-Элин Лунд приподнимается на локтях и направляет взгляд в журнал для девочек. Над маленькими ягодицами начинается причудливо тонкое созвездие родинок, которое бежит от спины к лопаткам.

                Холодный ужас просачивается из уплотнений стекол в кафе «Kino», где три ума пытаются поддерживать поверхностное натяжение своего существования последних двадцати лет. Хан пожал плечами:
                — Кто это знает? Кто знает? За всё время не встречал ни одной строчки. Нигде об этом не сказано!
                Тереш кладет ручку на стол:
                — Такая вещь называется контролирующим фактором. Ее намеренно исключили из личных описаний, даже из официальной документации. У меня есть три папки, и нет ни одной строки об
этом. Ему известно! Посмотри на него!
                Лицо Джеспера остается ясным. Для него все это уже пройденный этап:
                — Вот почему этот Геста пришел ко мне. Чиновники просто пожали плечами. Где-то на работе он услышал, что я знаю девушек. Там все запутались. Хирд тоже ничего не объяснил. И, кстати, я не верю в эту чушь. Некоторые парни принципиально были против него, но Хирд действительно любит большегрудых Гудрунок.
                — Это не соответствует профилю, это невозможно по времени, – подхватывает Хан. — Он был в шестистах милях отсюда пятью часами ранее и купил коленчатый вал и прокладку для своей гребаной машины для изнасилования… я не знаю, какую-то изоляционную прокладку.
                Из-за шума, создаваемого печально известной машиной для изнасилования, сосед Видкун Хирда, наконец, вызвал полицию, и это стало для него началом конца. Инаят Хан, с другой стороны, серьезно смотрит в глаза агенту МПС.
                — Тереш. Ты должен открыть дело прямо сейчас. Продолжить расследование. Каким-то образом он это знает, наша единственная ниточка, которую можно воспринять всерьез, которая тянется за пределами всех исписанных папок по делу. Ты должен.
                — Не представляешь, насколько все сейчас плохо. Это худшее время, чтобы возобновлять старые дела. Никакой поддержки от Мунди больше не будет, все наполовину в состоянии войны. Никто не знает, существует ли, например, Суверенная Республика Оранье. Да меня не задумываясь расстреляют, если я снова развяжу это дерьмо...
                — Нет, Тереш, ты все равно можешь что-то с этим сделать. – Джеспер, который сейчас немного расстроен, не интересуется надвигающейся мировой войной. — Ты сделаешь, это твоя работа. Делай!
                — Подожди, подожди! Конечно, я возьмусь за это. У меня было такое чувство с самого начала, когда ты пригласил меня на встречу выпускников. Ты посчитал, моя я решу, что у тебя ностальгия? У меня эта папка открыта постоянно, ты знаешь, что эта папка уже не закрывается. Вам остается только надеяться, что местные жители спокойно внесут свой вклад. Они все равно ненавидят сотрудничество. Очень редко кто-то удосуживается проверить, подписаны ли там какие-либо протоколы для допроса.
                Хан застенчиво улыбается:
                — Документы на допрос? Значит, ты все-таки поедешь туда, в Кронштадт?
                — Завтра.
                — Приятно знать, что ты все еще крут, Тереш.
                Джеспер тоже улыбается, с легким дискомфортом от покрасневших щек и напористого тона:
                — Но еще и твёрд! Это в порядке вещей для него.
                Тереш соглашается:
                — Это очень хорошая вещь. Двадцать лет. По истечении этого времени не должно быть никакой надежды.
                — Но надежда ведь есть? – Джеспер разумно наклоняет голову, все еще слишком большую для его плеч.
                — Да. Очень хорошо, Джеспер. Ты был очень хорош.
                — Arve! – Дизайнер интерьеров, который за последние два года без работы, щелкает пальцами официанту и указывает указательным пальцем на стол. Вечера далось ему нелегко. Но сегодня все по-другому. Сегодня вечером Джеспер может побаловать себя небольшими сладостями. Маленькие глупые конфеты. Наступает ночь за окнами куба, в темноте, где все возможно. Возможно также, что где-то в скрытой копоти этого мира, под вечным льдом озера Восток или в пустыне Эрг, где пропал без вести Рамаут Карзай, глубоко в легких Граада... вы все еще можете найти их где-нибудь. Как таковой, какими они были тогда. Юные. И, таким образом, вернитесь к тому, чтобы снова стать юным. Стоит лишь слегка приподнять завесу субстанции капель дождя у подножия Корпус Мунди чуть выше облаков, и ты уже прикасаешься к ним... Как хорошо ты поступил, не сдался! Все остальные продолжали забывать о нас, ночное небо было усеяно холодными звездами, темно-синий купол неба кружился над нашими головами, но мы знали, что ты все еще ищешь нас.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19