Инаят Хан уже час крутится в своей постели, под окном подвала. На улице темнеет, и бледный свет уличного фонаря проникает в комнату. Подвал, полной бутылками из-под колы, словно застыл на месте, частицы пыли сияют в дымчато-голубом луче окна. На столах под драпировками покоятся приглушенные формы памяти об исчезновении. На стенах темные квадраты картинных рам, тень рекламного щита падает на пол и рассеивается. На почетном месте посреди подвала сияет нежно и привлекает стеклянная витрина. Крошечная мелочи и прочее, стоят на многочисленных полочках и ждут. Проснись уже, дорогой коллекционер! Как долго ты валяешься, мы знаем - ты не спишь.
                Пальцы хана нащупывают изголовье кровати. Без малейшего серьезного усилия он ворошит вещи и ищет кнопку позади магнитофона. Внезапно вместо этого кажется более приятным для себя свернуться калачиком под одеялом. Ботинки пешеходов щелкает по влажному асфальту снаружи, чтобы вернуться домой с работы, и Хан делает отчаянное усилие, чтобы поймать немного зрительного контакта. «Ах, коснись сейчас хоть сколь-нибудь!», – говорят Хану захватывающие фигурки. Позволь нам послушать вашу веселую песню пробуждения! Атрофированная сердечная мышца в груди Хана начинает страдать от небольшой работы, и из сна ничего не выходит. Рука тянется по изголовью, палец движется по клавишам цвета слоновой кости на магнитофоне. Под драпировкой взволновано задержано дыхание. А потом идет щелчок и под нежные арпеджио гитары, мягким тембром старомодного электрооргана, нескольких тактов шуршит пустота кассетной ленты.

                Из левого канала доносится стучащий барабанный брейк с басом, приторным завыванием.

                Хан в пижамных штанах садится под звуки барабанов. Отодвинув извивающееся полотно простыни, мужчина засовывает ноги в свои остроносые Muhhi тапочки. Небритая челюсть трясется в последнем зевке, пока он широко не раскроет миндалевидные глаза и не наденет очки. Хан взъерошивает волосы и начинает лениво подпевать. У него красивый голос.

Пушистый живот чуть нависает над пижамными штанами, следующий брейк он делает на своих личных воздушных барабанах...

... и нажимает ногой на выключатель. Старые лампы включаются и выключаются, синхронно с барабанным брейком. Нить на мгновение гудит, а затем гаснет. Додекаэдр с автографом пропавшего додекафонического композитора графа де Перуза-Миттреси погружается из золотого света обратно во тьму. Когда лампочка снова загорится, из мрака вырисовывается название на обороте книги – «Los Desaparecidos».

                Место шумное, громко и беззастенчиво подпевая, Хан движется
по подвалу с манерой исполнителя. Ряд потолочных светильников привносит видимость осторожно организованным вещам на столах. Деревянные ящики с файлами возвышаются в алфавитном порядке, на стене портрет Нади Харнанкур в овальном обрамлении, карта пустыни Эрг с предполагаемым маршрутом Рамаута Карзая к дюнам, для прошения об аудиенции с богом. И с булавками в тех местах, где он мог найти свой таинственный конец в этом путешествии. Проходя мимо, Хан стягивает драпировки со столов, и загадка за загадкой открывается перед ним. Золотые и зеленые корабли с резьбой сераидского дракона, двенадцать миниатюр едва размером с ладонь в строю. Ряды весел в темно-синем искусственном море с белыми гребнями волн; корпуса кораблей папирусно-желтые, чьи ребристые паруса гордо опущены. Мужчины в тростниковых доспехах стоят на борту, вымпелы трепещут на копьях. Это экспедиция Гон-Цзу из тысячи человек. По приказу императора Сафре они плывут на восток от побережья Самары, более трех тысяч лет назад. Они ищут императору персики, что дарят бессмертие. И никогда не вернется оттуда. Спустя два с половиной тысячелетия признаки их расселения встречаются на востоке, на Анисовых островах. Учитывая все обстоятельства, экспедиция Гон-Цзу так и не смогла вернуться. Император был жесток и яростен, абсолютный владыка, да и никаких бессмертных
персиков не существует.
                Все эти любимые вещицы – безделушки, вещицы о былом – каким-то образом они касаются Хана. И как они саднят! Как странно... он никогда не понимал окончательно, что это. Но все ещё улыбка поднимается на его губах, как у большого толстого кота, которого почесывают за ухом.
                На подставке письменного стола, зеленая настольная лампа освещает все о девушках. Газетные вырезки, шквал заметок, а там, а посередине копии «писем Малин». Почерк-анализ перекрывает исключительные 95%. Письма прибыли через полтора года после последнего дня в Шарлоттшель. Для родителей девочек. «Все в порядке. Мы с Мужчиной», – говорит кто-то, именующий себя, как Малин: «Мы любим вас.»
                Хан ставит кофейник на примус, а песня изменяется к мягкому вступлению, как начало тихому. Это его любимое место. Во всем мире. Он мог слушать вечно. Он с горькой улыбкой качает головой и кладет руки на сердце.

            Снаружи слышен шум визжащих колес, когда машина останавливается перед домом. На подвальное окно начинает тихо моросить. Магнитофон издает «щелчок», и песня заканчивается. На двери есть календарь, где в течение двух месяцев никто не удосужился перевернуть страницу. Два месяца как август, а под двадцать восьмым написано «Международный день пропавших без вести». Это двадцать восьмое августа именно в их честь. Вот целый день.
                — Ини, твой друг Джеспер здесь, но сначала почисти зубы! – кричит мать Хана из кухни наверху.
                Мужчина потягивает пижамные штаны под мешковатым халатом и ковыляет по лестнице в подвал.
                Посреди комнаты стоит стеклянная витрина «Харнанкура».              

                Два года назад.
                Хрустальные бокалы звенят. Суета субботнего вечера в ресторане башни Telefunken. За окнами панорамного этажа раскинулась Вааса. Гладкий призрак. Тьма, снег и огни.
                Цены здесь кусаются, но не настолько безвкусно дорого. Где-нибудь еще это бы не сработало, но у наших клиентов слишком много социальных нервов для такого. Еда пятизвездочная, но какова компания? Высший класс! Посмотри, вот президент коммуникационной службы со своей женой. Генеральный директор Freibank ужинает с очаровательной певицей Перниллой Линдквист и неким из весперских бизнесменов. Очаровательная певица ест салат, с оливками, генеральный директор рекомендует рака весперскому деловому партнеру. Он здесь отменный, вы должны попробовать! Вон там, рядом с тем бородатым профессором, не сам ли Конрад Гессле, четырехкратный номинант на премию «Оскар Цорна»? Очень интеллигентный мужчина... генеральный директор Freibank, конечно же в наряде от Perseus Black. Терпение... и посмотри! Там тридцатилетний лузер! Неудачник живет с матерью в подвале. Бедняга носит ту же светло-голубую рубашку с рюшками, с которой он окончил школу.
                — Мы ненавидим тебя, лошара!
                — Кто его впустил?
                — Такое грустное зрелище, он должно быть на рандеву. Так жалко! Эта женщина ничего ему не говорила десять минут... Послушай, какая тишина, я бы повесилась!
                — Может, мне дать ему немного мелочи? Просто малость, каких-то десять реалов, может ему станет легче?
                — Противный горемыка, не давай ему ничего, я его недолюбливаю!
                — Он определенно не в состоянии оплачивать счета! Конечно нет, *истерический смех* уже это вино само по себе четверка реалов, ха-ха-ха!
                — Ненавижу тебя, лошара, сдохни, я ужас, как ненавижу тебя!
                Хан снова потеет и пытается прикрыть уши руками... Встряхнуться, моргнуть глазами, что угодно, чтобы покончить со шквальным огнем унижения, пока не наступит вдруг она, тишина! Брюнетка с острыми чертами лица напротив Хана перебирает бокал вина. От скуки дух захватывает. Женщина смотрит на панораму этажа, темно-коричневый богато украшенный стол под руками. Затем внезапно, проблеск мысли!
                — Хорошее красивое место. Должно быть новый дизайн. Я помню... В последний раз, когда я была здесь, все было совсем по-другому.
                В глазах хана появляется ясность.
                — Да-да! Мой друг приложил к этому руку! Ему нравятся такие штуки, минималистичные, чистые. Я на самом деле не совсем понял, что конкретно произошло, но я думаю, что он вроде как... придумал дизайн. Он довольно знаменит.
                — Де ла Гарди?
                — Джеспер. Да.
                — Вы знакомы? Он такой талантливый.
                — О, конечно. Мы с Джеспером давние друзья. Еще до того, как он стал известен. Если говорить по-настоящему честно, тогда... – Хан нервно улыбается – ... я и не думаю, что получил бы здесь столик. Если, ну...
                — А-а! Я думала…
                — О чем вы думали? – Хан вопрошает, но брюнетка не отвечает. И снова затихает. Хан оглядывает гостей на этаже, которые на мгновение, кажется, не говорят с презрением за его спиной. Вдали, за столом Конрада Гессле, он видит женщину, представляющую документалисту худого белокурого мужчину с челкой. Официант тоже замечает его присутствие с тонкими манерами и спешит подать «обычный» господину. Ледяная вода с долькой лайма. В укороченном на талии темно-сером костюме и ломтиком лайма в зубе джентльмен выглядит очень молодым и каким-то элегантно лишенным сна. Завиден тот шик, с которым из-под пиджака выглядывает однотонная футболка. Он может себе это позволить. На рубашке изображена культовая обложка альбома известного танцевального исполнителя.
                — Джеспер! – Хан кричит через столы с неподобающим проявлением. Его спутница малость пугается, а затем вопросительно смотрит в сторону стола Гессле и Джеспера.
                — Вот он, – радостно говорит Хан, словно не видя брюнетку за столом. Он встает, чтобы друг мог разглядеть, где сейчас Хан.
                — Джеспер, тут!
                Таким образом, с пятнами пота в подмышках рубашки с рюшами, он стоит посреди панорамного ресторана в Telefunken и наблюдает, как Джеспер раздраженно хмурит брови, протягивая руки к Конраду Гессле. Делает вид, будто не знает его.

                —
Ай!
                В жаркий субботний день, восемнадцать лет назад, и шиповник оцарапал ногу Анни под короткой юбкой. Девушка сердито выходит из кустов, и Джеспер, врач-джентльмен, бросается к ногам.
                — Что случилось? Дай взглянуть! – Анни приподнимает юбку до раны, а похлопывает рукой. — Ах, ничего страшного, долбаные кусты... О! – она замолкает на полуслове, и её рот выглядит так, как будто он говорит: «Так красиво!»
                — Красиво, – говорит маленький Джеспер, все еще мысленно видя бедро Анни, из под поднимающегося вверх плиссированного края теннисной юбки. Хан раздвигает кусты по сторонам, и Шарлотта с Малин ступают на скалу с разинутыми ртами.
                — Действительно, я понимаю, зачем вы третесь здесь все время. Такой приятный ветерок... – Бриз взмахивает каштановые волосы Шарлотты перед ее глазами. Девушка прищуривается, небрежно отталкивает прядь волос и говорит: — Мм...
                Ветер срывает в воздух белые лепестки цветов. Создается впечатление, что маленькая Май в крылатом платье парит над шуршащими кустами. Она рисует формы в воздухе с помощью волшебной палочки феи крестной и чувствует себя самым важным человеком в мире. Она на голове Тереша, который не заботится о пыльном шиповнике. Он пробирается сквозь кусты и ставит Май на лужайку. Тереш чумазый и глупо улыбается. Соленый порыв стихает, в воздухе витает цветочный запах сиропа. Жужжат насекомые. Всемером они едва помещаются на лужайке секретного места мальчишек, и так и было запланировано.
                Джеспер в любом случае очень доволен. Всю ночь мальчики не спали. Насмехались, строили планы на следующий день, крались вокруг. Можно сказать, что настрой взлетел. Тереш сопротивлялся долгому путешествию и выходу на скалу сквозь шипы. Джеспер с Ханом все еще считали, что это по-прежнему лучшее место. Так оно и было! Вид впечатляет девушек, Хан демонстрирует классификацию сверкающего на горизонте старинного крейсера Граада, глубину погружения в серость и вместимость. Казалось, Малин еще не начала зевать. И самое главное - ветрено, но погода такая теплая, что Анни все еще хочет загорать.
                Малин распаковывает пляжную простыню и оказывается рядом с Май, монолог Хана сбил её с толку. Хан напрягает память, но, к сожалению, он не может рассказать больше ничего интересного о старинных дирижаблях. Пускай Тереш и Джеспер подхватят разговор. Он ложится на спину и закрывает глаза.
                Оранжевое мерцание солнца, гул воды, шорохи перкуссии тихо остывают, а в научно-популярном сне мальчишки на орбите выше космическая осень. И вибрации, как всегда. Начинает холодать. Безликий, бездонный эпифит раскинулся за спинами гигантов. Выше забытые в небе, древние спутники связи откалиброваны своими ржавыми брюшками к кривизне земли. Катапультные шарниры приходят к положению, валуны визжат на краю стратосферы, подобно стаи аистов, коммуникационные блоки грохочут в эфир. Группа сложных глаз измерительных приборов смотрит вниз, где южное побережье изолы Катла расцветает в мимолетной летней вспышке. Земная твердь, подобно прекрасной спячке, дремлет в прохладной колыбели серых тысячекилометровых арок и круговоротов. Это прошлое, приближающееся, всепоглощающее. Серость вокруг. Но вещество темно-зеленого леса и белой полосы пляжа, переливающееся солнечное зеркало Северного моря, архипелаг Вааса и маленькая Шарлоттшель все еще сопротивляются. И чем меньше остается материи, чем меньше ее сжимаемая площадь, тем страннее она сверкает.
                Всемером, полукругом они лежат на зеленой ткани на вершине утеса, а волны разбиваются внизу. Выше в небе полно ватный vy från ett luftslott, облачные города отражаются в выпуклостях очках Хана. Он открывает глаза.
                Шарлотта Лунд, вся в ароматном веществе, натягивает летнее платье одним взмахом. Округлые её формы, гладкая загорелая кожа становится видимой. Тереш чувствует стройность в суставах, его затронул вид. Становится жарко.
                Анни стыдится своих родинок и лежит на спине, солнцезащитные очки выступают ободком на голове. Джеспер не посмеет ничего об этом сказать, хотя ему очень хотелось бы их увидеть. Малин же, скромна, распускает бант на поясе платья, чтобы почувствовать, как ветер обдувает из-под юбки. Ткань платья порхает, как парус.
                — Сидр! – торжественно объявляет Тереш, обнажив верхнюю часть тела. И действительно, из сумрака рюкзака виден хладно-подвальная бутыль, прошлой ночью сосуд был захвачен во время беспрецедентно сложной операции. Трехлитровый. Капли воды переливаются на стекле, герметичная крышка шипит, и из горлышка бутылки поднимается небольшое количество пара углекислого газа. Яблочный сидр шипит, и из пузырьков накапливается пена.
                Девушки распаляются в улыбке, только маленькая Май выглядит растерянной и пьет свой лимонад с кусочками лимона. Тереш осторожно кладет холодную бутылку на горячую щеку Шарлотты. В следующие выходные отец узнает, что сидр пропал. Когда в угоду культурного сотрудничества он захочет предложить напиток галеристам и кураторам на обеде. Но Терешу плевать. Посмотри, какая она красивая, Шарлотта, и как этому рада. Отец все равно академический капитулянт, образцовый гойко и подхалим узурпаторов. Франтишек Ваппер не стал бы думать о нем многого.
                — Почему ты такой робкий? – Малин тихо спрашивает, чтобы другие не слышали, и поворачивается боком в сторону Хана.
                Анни навострила уши:
                — Странно, что именно ты так говоришь. Носочек!
                — Ах, заткнись – смеется Малин мягким теплым смехом, так что Хан чувствует это в своей ушной раковине. — Продолжай... у тебя всегда такие мощные презентации. В истории и естествознании... – Хан в своем сердце вскакивает из-за школьной парты и торжествующе бьет кулаком в
воздух.
                — Да-да! Эта история о персиках была ужасно милой!
                — Анни, не перебивай... – брови Малин нахмурены, — Подожди, какие персики?
                — Продолжай, Хан, до мерзости круто. Эта Иилмараа, с этим флотом и императором...
                Теперь, наконец сам Хан открывает рот:
                — Неверная изола, ученик. Самара.
                — Простите, Эйно, я не имел ввиду так, то есть, в расистском смысле.
                — Очень смешно, Джеспер. Так или иначе... – теперь уже Хан склоняется в сторону Малин. Осмотрительно, чтобы не противоречить: — Ты была тогда больна, я помню. – Хан помнит очень хорошо, он хотел отложить презентацию на потом, чтобы выступление не пропало даром, но учитель не понимал тонкостей ситуации. — В Самаре (а точнее в Сафре) такая мифология, в которой персики занимают важное место. Когда на анисовых островах вишня, тогда как у них персики. Они там дикорастущие, можешь сорвать персики в лесу. Абрикосовые культуры, персиковые и нектарины, все они родом из Самары. Даже сейчас многие плоды привезены к нам из СРВ через серость. – Малин сосредоточенно кивает.
                — Получается. Давным-давно, когда Катла еще даже не была заселена, император Сафры послал своего самого известного исследователя, Гон-Цзу, принести бессмертным персики…

                Двадцать лет спустя.
                Вааса сити синеет. Час пик улиц Кенигсмальма, сверкают фонари с дидеридаада-резьбой. Темно-серый купол неба и под ним проходят толпы людей в бесцветной одежде северян, как миграция роящихся призраков из сказки. Голова Тереша ходит по кругу, так долго он не курил. Голова густая и пульсирующая, никотиновые веки под глазами, звуки отдаляются, приглушенно сливаются. Он садится на лестницу перед полицейским участком, подложив подол пальто. Грибной дождь увлажняет опухшее от утренней отечности лицо.
                Пять минут назад ему швырнули одежду в лицо и попросили. Остались лишь последние крупицы мечты. Они эхом разносятся в его затылке, дробинки скользят по ряби водной глади, прямо перед пробуждением, у него пульсирующая головная боль. «Опасность,» – отвечает он обычно, он сделан из насилия, но иногда он говорит, что он Мужлан. Он сгибает кусты шиповника и смотрит на них с вершины утеса. Он всегда там, он хочет их разорвать, но терпеливо ждет. В сосновом лесу, где он пускал кольца дыма, Тереш видит, как он крадется от одного ствола дерева к другому. Он приседает на границе бинокля Хана, на пляже внизу, маленькая Май у него на коленях, Май засыпает, а двери кабины конного трамвая закрываются. Он омут, бездонный, под ним нет тверди, и в любой момент все может рухнуть в его чрево. Считаные дни. Немедленно пройдет оставшаяся жизнь. Неправильно и ужасно. Затем, когда они головокружительной прошлой ночью на секретном пляже для девочек спускаются в темную воду, он подходит к простыням и нюхает их вещи. Мужлан пожирает мясной пирог в масляном тесте и смотрит на него сквозь солнечные покровы. Тереш – это Агнета, продавец мороженого, и у этого Мужика появляется новое лицо каждый раз, когда он проходит мимо окна. Краем глаза. Он носит как костюм Видкун Хирда, взрослого Хана, которого Тереш теперь почему-то боится, а иногда он отец Тереша. Тереш будет стыдится, когда увидит там своих друзей, но ничего не может с этим поделать.
                Не спеша, робко пробирается сквозь толпу, боясь столкнуться с кем-то, кого-то разозлить. Люди в темных одеждах текут по улице, на большом перекрестке мигает светофор и встают мотокареты, из глушителей поднимаются клубы дыма, двигатели гудят. На перекрестке полос он идет колеблющейся массой, в сумерках сверху сияет световое табло, гигантская модель нижнего белья улыбается высоко на стене универмага. Огни таксофонных рядов. Когда Тереш садится в кабину, на улице начинается настоящий дождь. Стекла кабины растекаются, и где-то в воспоминаниях Видкуна Хирда (или в его собственной клетке сна, Тереш не уверен) чудовище приседает над ними и собирает разорванные тела девушек в химер.

                — Знаешь... – слякоть шелестит под колесом такси, гремит гранитный щебень. Хан смотрит в окно. — Одна вещь... которая у меня осталась недосказанной... обо мне. – машина останавливается у его входной двери, в Саалеме. Брюнетка держит сумочку на коленях, мужчина открывает дверь такси со своей стороны. — Обычно об этом не говорят. Это нелегко. Но вы могли бы знать это обо мне. На самом деле... – он выходит, кланяется в кабину: — Я ведущий мировой эксперт в делах по исчезновению.
                Хан захлопает за собой дверь такси, делает три шага по пешеходной дорожке к внешней лестнице, сует ключ в прорезь и входит в вестибюль деревянного дома. Снаружи раздается грохот двигателя, машина стартует. Внутри сумрак и тепло. Картофель варится на кухне. — Мама, всё прошло ужасно! – Хан поднимает трубку, аппарат висит на стене, кнопкой с цифрами на обоях. — Абсолютно ужасно, даже не задавай вопросы! – его желтые пальцы прыгают по клавишам, серия из шестнадцати цифр. Связь между изолами, за счет ответчика.
                — Господин Амбарцумян, мне дали ваш номер с одного аукциона.
                — Господин Амбарцумян сейчас недоступен, – тихо, издалека раздается голос мужчины -секретаря. 
                — Нет, вы не понимаете меня, я звоню по поводу «Харнанкура». Я должен был получить руководство по эксплуатации моего дирижабля. Это очень важно... извините, вы меня слышите? – Телефон шипит, звонок гаснет в серости. Шум времени.

                Два года спустя.
                — Вы что-нибудь слышали про Тереша? – немедленно спрашивает Джеспер, как только он входит в коридор Хана. Сладкий запах бедности проникает в нос. Что это? Какая-то корица? Кто-то состарился?
                — Нет, я ничего не знаю. Просто хотел спросить тебя. Такие вещи, я должен сказать, это меня беспокоит. – Хан ведет Джеспера прямо в подвал, взмахивая подолом халата. — Пальто, – указывает он на вешалку над лестницей.
                Джесперу неудобно. Тот же странный запах, что и раньше. Как ему это не нравится. Он предпочел бы жить на улице, он предпочел бы сжечь всю эту грязь, чем довольствоваться этим разворотом. Больше всего прочего он боится, что в любой момент из ниоткуда выскочит бедная старая мать Хана. Но Хан совершенно неубедительно настаивал: мы работаем с ним, он не против приехать в город, мы работаем с ним или вообще не работаем. У Джеспера не было права на споры из-за его прошлых промахов. С тяжелым сердцем он спускается с последней ступеньки в подвал. Но затем, перед разворачивающейся картиной, ребенок в нем побеждает.
                — Ого!
                — Агась. Весьма пресно, не в твоем стиле.
                — Выражаясь, – голова Джеспера кружится. — Ой! – он кричит: — Гон-Цзу! –  он постукивает указательным пальцем по голове мужчины, стоящего на носу первой корабля флота Сафре. Крошечный Гон-Цзу, едва размером с кончик пальца и с длинными свисающими усами, как у дракона Самары, держит вымпел с гербом императора. В другой руке человека находится компас размером с булавочную головку, чудо-инструмент, который, как говорят, он изобрел сам.   — Год назад я собрал все вместе. Помнишь, в прошлый раз у меня были готовы только корабли, еще не покрашенные. – Хан гордо стоит посреди комнаты.
                — Погоди-погоди! Что это такое? – Джеспер указывает пальцем на блестящую витрину позади него.
                — Это... это моя жемчужина короны! Это моя зеница ока! Джеспер, это «Харнанкур!»
                — Оригинал?! – Джеспер благоговейно подходит к витрине.
                — Конечно нет, не будь наивным. Он стоит дороже, чем ты, - смеется Хан с превосходством профессионала.
                — Это копия. Одна из двух. 
                Хрупкий силуэт «Харнанкура» раскинулся за стеклянными гранями витрины. Джеспер поглаживает стекло, которое выше его, и ищет выключатель света.
                — Посмотри, там под краем, под основанием, большой выключатель.
                Джеспер щелкает выключателем, и загорается не витрина, а яркий свет десяти этажей самого старинного дирижабля. Макет висит в воздухе на невидимых нитях в центре витрины, как лебедь из серебра и лакированного дерева. На мостике первого класса, за стенами из хрустального стекла, маленькие люстры переливаются через четырехэтажный зал. Крошечные люди замерли, спускаясь по винтовой лестнице. Он так просто ощущается! Потрясающе. Серебряные арки расправляются, как паруса на корпусе корабля, и сходятся на носу, в виде никелевого герба императрицы Шестской.
                — Удивительно, черт возьми, что они думали, что что-то подобное может пройти через серость. Смотри! Здесь есть навесы. – Хан так рад наконец показать это кому-то. — Навесы! С маленькими тарталетками и прочим здесь, на открытой террасе! Как глупо. Прямо в контакте с серостью. Сплошь романтика. Честно говоря, я мог бы смотреть на это весь день!
                — Я понимаю какого. А ведь, нет! А ведь, все весьма недурно... – Джеспер обходит витрину и делится своими открытиями с Ханом, так, словно Хан не проходил мимо модели, сидя в кресле рядом каждый день в течение последних двух лет.
                — Сядь туда, там особенно хороший вид, – указывает он на стул.
                Джеспер не может усидеть в кресле:
                — Подожди, пропеллеры, не так ли...
                — А теперь вернитесь к тому переключателю, снизу, и нажми его еще раз, – говорит Хан с хитрой, хитрой улыбкой. Джеспер кладет руки себе на макушку головы, и его рот широко открывается. Большие серебряные винты лебедя, острые, как ножи, (шесть штук для маневрирования в стороны, под брюшком корабля, обращенные к земле под разными углами и еще два больших на корме) начинают вращаться сначала тихо, а затем все громче и громче. Разделенные винты исчезают, остаются только мерцающие размытые диски. Пропеллеры настолько велики и так динамично раскручены, что у Джеспера создается впечатление, как будто корабль вот-вот взлетит из витрины и улетит, исчезнув из космоса и истории.
                На корпусе корабля выгравировано красивым курсивом в граадном алфавите: «Харнанкур».
                Джеспер откручивает крышку от бутылки с водой, а Хан делает себе кофе. Они сидят у витрины, в креслах. Глядя на корабль, дизайнера интерьеров снова питает та же глупая надежда, которой Хан иногда может заразить его. Все еще в халате и пижамных штанах, этот ленивый кот потягивает свой горячий кофе, Джеспер удивленно наблюдая за ним.
                — Сейчас семь, а теперь скажи, вы переспали?
                — Выгляжу удручающе, я знаю.
                — Вот оно что, – смеется Джеспер черным смехом, а затем надолго останавливается в «Харнанкуре». — Не знаю, почему он не смог позвонить? Тереш. Да и еще вчера. Бессонница уже второй вечер. Немного действует на нервы.
                — В бессоннице нет ничего плохого. Я такой постоянно, в ночном образе жизни. Малость художник, – улыбается Хан, — внезапно он узнал что-то от Хирда и сразу же улетел.
                — То есть ты не думаешь, что, ну, Хирд сам что-то сделал...
                — ... сам? Вздор! Вряд ли. Фантастика! Ты даже не представляешь, сколько эти парни могут лгать. Я сделал десятку! Я сделал сто тысяч, я сделал больше, чем Эрно Пастернак! У них все в цифрах и славе. Но этот рисунок был...
                — Точь в точь! Я знаю!
                — Именно. Что-то еще должно поступать оттуда.
                — Что-то может. – Джеспер встает и достает свою заплечную сумку со стойки. — Но я не думаю, что Тереш где-то выуживает. Насколько я понимаю, мы как бы заключили сделку. Когда дело доходит до девушек, мы делаем это вместе.
                — Так и есть... – Хан соглашается, но он все еще бормочет с таинственным отвлечением края глаза в сторону «Харнанкура». Пока один мягкий черный пакет не приземляется у него на коленях.
                — Смотри! Одна... эм... подруга принесла мне его. Она, должно быть, подумала, что я набрал вес. Или что-то в этом роде. Тебе подойдет лучше. – Хан напевает: — Пэ. Бэ. – в упаковке с инициалами новенькая черная футболка Perseus Black.
                — Эй, спасибо, мужик! – он искренне благодарен.
                — Теперь можешь выбросить этот мусор с рюшками сейчас же.

                Картофельные гойко волосы Тереша становятся мокрыми от дождя и кажутся почти черными.
                — Извините, у вас не будет размена на десять реалов, – он сгибается в длинном пальто над прилавком киоска.
                Девочка-подросток безразлично жует жвачку:
                — Не, не будет.
                — Очень хорошо, я бы попросил самое дешевое, что у вас есть, спички например и будьте добры, выдать сдачу мне монетами.
                — Извините, сэр, мы не продаем спички. – Нет ничего более неприятного, чем скулящая девочка-подростк. Девушка протягивает жевательную резинку между ртом и пальцами.
                — Черт возьми, пачка «Астры»?
                — Что?
                — «Астра».
                — Что это за штука?
                — ... Леденец, дай мне вон тот леденец, сейчас!
                Леденец со вкусом малины и карамельным ядром внутри щелкает
на коренных зубах Мачеека. Он опускает монеты в телефонный автомат. В кабине сладкий запах дождя, приятно наблюдать, как его вены стекают по стеклу. Тереш любит таксофоны. Леденец тоже хорош. Хорошо, что спичек не было. Зажав слуховую трубку между плечом и ухом, он поворачивает диск таксофона. В голове сразу стало намного яснее. Карамель сладкая, а малина терпкая, как малина. Черт, Джеспера тоже никогда нет дома! На столе, под аппаратом, находится блокнот с эмблемой Кооперативной полиции над телефонными номерами. Покрытые дождем пальцы Тереша оставляют там пятна.
                — К… К... Кабролева, Хан. – Колеса снова гремят за стеклом, в сером зареве Ваасы, из дверей универмага десятки и десятки людей выходят и входят. Морской орел Freibank парит над золотым берегом на табло, дымящимся от дождя.
                — Здравствуйте, Инаят Хана, пожалуйста.
                — Вы, Тереш? – обеспокоенный голос матери Хана хрепит в слуховой трубе.
                — Это я, мэм, Инаят дома?
                — Слышишь, Тереш, все же послушай меня. Не начинай мучить себя этим снова. Знаешь, однажды я видел маму девочек...
                — Да, конечно, послушайте, мэм...
                — И мы немного поговорили...
                Да-да, в одно ухо влетело, из другого вылетело. Мать хана ведет свою тревожную линию истории.
                — Мэм! Пожалуйста, скажите Инаяту, что я звоню, это срочно. Простите.
                — Мама! Кто там? – издалека слышен крик Хана, — Не Тереш случаем?
                — Нет, это Пернилла Лундквист, одна из ваших многочисленных поклонниц, – с сарказмом никто-меня-не-слушает говорит пожилая женщина. Слышны шаги по лестнице в подвал, мимо проносятся машины. Брызги воды о двери телефонной будки.
                — Тереш!
                — Привет, Хан! Слушай, мы торопимся, где Джеспер?
                — Здесь, – издалека раздается голос Джеспера. — Это я. Джеспер. – нет ничего лучше похмелья ZA/UM, чем живые голоса ваших друзей.
                — Слушайте, скорей в город, в Ловис. Дом Престарелых «Skymning». Посмотрите где-нибудь, я не знаю, в телефонной книге. Часы посещения заканчиваются в восемь.
                — Хорошо, «Skymning». Что там?
                — Дирек Трентмеллер. И знаете, я думаю, что... Кексгольмский круг.
                — Тереш, Кексгольмский круг – девчачья страшилка!
                — Было бы лучше, если так.
                — Почему ты думаешь, что нет? – Джеспер пытается устроиться за трубкой, — Хан, спроси его, почему он думает, что нет.
                — Почему ты думаешь, что нет?
                — Слушай, мы поговорим на месте, хорошо?
                — Хорошо, мы возьмем такси. Джеспер, у тебя есть деньги на такси?
                — Есть.
                — Хорошо, мы возьмем такси!
                Далее снова следует только масса и тяжесть времени, пространство между местами, поездка на такси: пешеходы в темных одеждах, серое небо и кроссовки на автострадах. Тереш Мачеек. Осенние мгновения, как плавный трафик в очередях.
                Да, мать Хана видела мать девочек в приемной врача. Потому что это ее четыре дочери. Как она вообще? — Потерять всех своих детей за один день. Вы представляете, на что это может быть похоже? – Но скажите, что эта женщина сделала, чтобы их найти? Чтобы они «обрели покой»? Голос матери хана гремел в слуховой трубе: — Если мать девочек может примириться, не могли бы и вы... – Не мог. Мы, смотрите, мы туристы памяти. Мы любим девушек, да, осмелюсь сказать, мы любим их больше. Настоящий момент, вечерний город, скользящий через окно такси, где мир идет неверно, а время лишено суставов, является преступлением. Это нужно исправить. Решить. Нет покоя. Нет перемирия с фуриями!
                Послушай! Движение проскальзывает в боковом окне, издалека гудят трубы, длинные ноты смещаются с места. Ожидание. Час, два часа, три часа, вечер, следующее утро, следующая неделя, зима, весна, год, следующий год, десять, двадцать лет. Со временем, с облачного неба, доносятся шорохи. Летний дождь хочет сбежать! Ребята, небольшой тур памяти? Что ты смотришь на меня, ноешь там, ты же отличный турист памяти?! Некоторые исследуют серость между изолами, их называют энтропонавтами, а некоторые открывают новые земли, это исследователи, но вы! Туристы памяти! Когда грусть снова подкрадется, оставь сгоревшие раковины своего настоящего и снова останься в чудесных днях!

                В воздухе душная пред дождевая тяжесть. Над водой пляжные ласточки пикируют, ловят насекомых. Джеспер смотрит оценивающе.
                Сначала падает только одна тяжелая капля. Никто не замечает. В конце концов, все еще так жарко, солнце, как белая крупица, сияет среди облаков. Археологи Сафры как раз отправляются на Анисовые острова в поисках следов экспедиции Гон-Цзу. Но Джеспер знает, что будет дальше. Такие дождевые капли всегда шпионят за Катлой летом в облаках. Джеспер также знает, в какое время утром включать радио. «Сегодняшняя погода», – сказал диктор. Это все часть плана.
                Хан приближается, рассказывая историю Малин. Она уже чувствует, как подол пышной юбки щекочет ее голени. Остальные
слушают рассказ Хана, но Джеспер достает пляжные зонтики из кустов. Он расстегивает тент рядом с девочками, и как только сквозь светящийся облачный покров проносится грохот грома, мальчик открывает большой пляжный зонт на скале. Анна, у чьих ног ее портняжка, поднимает голову и смеется. Над пляжем и утесом гремит переливающаяся от солнца завеса дождя. По сигналу Джеспера открываются еще две тени: Хан открывает свою, не прерывая повествования, Тереш скрывает Шарлотту, слушающую под рукой, и кривляющуюся маленькуй Май. Май заплетает голову своего
взрослого мальчика в маленькие колючие косички. Маневр выполнен блестяще. Рыцари просто ухмыляются в ответ на смех девушек.
                — Так тепло! Потрогай! – высовывает руку Энн из-под тени, в рокот пианино дождя. Кривизна ее позвоночника выгибается перед Джеспером. Мальчик что-то бормочет в ответ и зачарованно смотрит на родимое пятно созвездий оголенной спины котенка Анни. Я бы хотел протянуть руку, чтобы пересчитывала все звезды. Пыльный запах дождя проникает глубоко в ноздри. Как долго выдерживается память?
                — Ох! – Анни вытягивает шею и качает головой под дождем. — Ты совсем другая, когда не в школе.
                — Ахах, – соглашается Малин, — организованность!
                — Чтобы кому-то понравиться, родителям, например? – Терес вопросительно поднимает бровь к Шарлотте.
                — Эй, я видел тебя однажды в очереди на обеденной перемене, – хихикает девушка, жуя соломинку в стакане игристого яблочного сидра, — Я не могу сказать, что уверена.
                — Но тогда Тереш был еще мальчиком, – шутит Джеспер, – А теперь... мужчина.
                Малин смеется. Пространство под третьей тенью настолько мало, что девушке приходится свернуться калачиком. Золотой венок из волос опускается на колени Хана, дождь падает на пляжный зонт. Девушка запрокидывает голову и смотрит на Хана, долго и странно, с переливающимися темно-зелеными глазами. Хан сглатывает. Малин единственная из девушек, которая не хочет сидра.
                — Чем заканчивается история? – ее голос идет откуда-то из чуждого места: — Почему они не вернулись?
                — Ну вот, вот в чем вопрос, - кашляет Хан, - почему они не вернулись тогда?
                Малин внезапно начинает хихикать, злые зубки вспыхивают от радости открытия: — Они не хотели отдавать свои бессмертные персики глупому императору!
                — Дурочка, – случайно выпалил Хан, – бессмертных персиков ведь не бывает!
                Шарлотта вклинивается:
                — А вдруг могут быть, откуда ты знаешь! Вы думаете, что это было так, будто Гон-Цзу и эти тысячи моряков не осмелились вернуться, император убьет их, не так ли! Но будь я Гон-Цзу, —Шарлотта смотрит на маленькую Май и рисует пальцами усы дракона, — Найди я персики бессмертия – я бы никому не сказала! Я бы поделилась ими тайно, только со своими лучшими друзьями. И потом мы вместе будем бродить по миру тысячу лет. И посмотрим, какие чудеса придумывают люди!
                — Не могли бы вы дать мне бессмертные персики, Лотта! – маленький Май смотрит на свою старшую сестру.
                — Конечно. Когда ты станешь старше, я дам тебе.
                — Почему я должна стать старше?
                — Чтобы ты всегда была юной девицей, а не маленьким жжжучком, – говорит Шарлотта.
                — Это не... – Тереш качает головой и смотрит, как волосы ужасной Шарлотты подметают ее плечо, как кисть, гордо подняв подбородок — ... не настолько красиво. – Хан и Джеспер, напуганные внезапным изменением стратегии Тереша, ничего не могут сказать. Шарлотта выдыхает, ее грудная клетка медленно сжимается. Капилляры на щеках взрываются.
                Тереш смотрит на неё не сводя глаз:
                — А как насчет меня? Можно мне твои бессмертные персики?
                — Ты прав, посмотрим. – Девушка ухмыляется и собирается: — Но сначала ты должен принести мне кое-что.
                — Только скажи, что.
                Хан краем глаза видит, как Малин тайно обменивается взглядами с девушками. Что-то вот-вот произойдет.
                Анни натягивает теннисную юбку на загорелые ноги:
                — В следующий раз наша очередь, не так ли! И наше место. Не думай, что у нас нет нашего тайного места, — ее глаза сверкают, глядя на Джеспера, — Что вы делаете в субботу?
                Ребята ничего не делают в субботу:
                — Ничего не делаем, абсолютно ничего, дай мне посмотреть в
блокноте - ничего!
                — У нас будет неделя в деревне. На грядках, – лицо Анни скривилось, она поднимается на лопатках и натягивает цветную юбку на зад, — Но в субботу вечером мы могли бы собраться на пляже?
                — Мы будем. Не, мы будем. На все сто, – хором бормочут мальчики.
                Кошелек звенит в руке Шарлотты. Еще раз, взгляды девочек отражаются между мальчиками, как в тригонометрии. Дождь закончился, отдельные капли все еще сияют. Яркое солнце выходит из-за туч, и богиня девятого класса кружит в лучах, кладет руки на уши маленькой Май, а затем смотрит на мальчиков, прищуривая глаза:
                — Это наша сторона. Принесите вишневых спидов.
                — Что?! – говорит Джеспер с открытым ртом.
                — Че-ри-спи-ди-с, – произносит Анни. Ее красный язык касается кончика неба на «ди».
                — Также известные как амфетамины. – Шарлотта говорит само собой разумеющимся голосом. Изгибы ее груди поднимаются и опускаются, когда она дышит во время разговора. —Только такие... особенные. Они отличные. И мы хотим сделать это вместе с вами.

                Тишина.
                Мокрые от дождя плоды шиповника парятся на солнце.
                Орлан-белохвост неподвижен в небе.

                — Май на этот раз остается дома, верно... – голова Тереша все еще полна этих забавных косичек. Хан и Джеспер видят, как он ставит «Астру» рядом с Шарлоттой.
                — Конечно, дурачок!
                — Тогда давайте, – говорит он, —Сделаем это!
                Малин улыбается, крайняя радость сияет из ее глаз, обращенных на Хана. Деловито, как подобает дочери учительницы, она начинает давать указания:
                — В кошельке номер Зиги. Позвони ему тогда, ладно? Он достанет.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19