Malrica Infano 

Боль.

Иногда она ослепляла, сбивала с ног, прижимала к земле, заставляя корчиться долгими, изнурительно бесконечными минутами, стоило только коснуться омерзительной, пульсирующей, горячей плоти на месте левого глаза. Иногда, при неосторожном движении, она взрывалась яркой, но короткой вспышкой, отдаваясь в плечах и затылке, быстро утихая и забываясь.

Но всегда тлела, днём и ночью, утром и вечером, в тяжком опийном дурмане и винном забытьи, в трезвости и пьянстве, во сне и в бодрости, не умолкая ни на секунду.

Опий? Где он?

Он не мог выпить флакон вечером, не мог ведь? Нет, он точно должен быть здесь, на столике возле мокрой, измятой постели, он точно был, когда дремота одолела явь. Может, он упал? Закатился?

Адан Акус слепо пошарился рукой под кроватью, но встретил только пыль, старую паутину и засохшего клопа. Клятая зима отнимала свет, вынуждая искать единственное сокровище в дрожащих отблесках свечи.

Да где же он?

Адан прополз до стены, с трудом поднимаясь на ноги, цепляясь исхудалыми пальцами за мебель. Почти три месяца между жизнью и смертью высосали из него былую мощь, превратили в дряхлого, искалеченного старика, панически боящегося собственной тени.

Он вышел на бой, чтобы отринуть обвинение в трусости, вышел, чтобы удовлетворить ненасытную жажду славы и побед, вышел в расцвете сил и умений, чтобы покарать заносчивого ублюдка, одним своим существованием лишившего его сладостей двора и королевских милостей. Милостей! Последняя из них — это поместье на берегу Златолефиса, жалкая подачка верному слуге, лишившемуся всего.

Бывший знаменосец побрёл по коридору, опираясь на стену и тщетно вглядываясь в предрассветную темноту. Так, а здесь куда? Он повернул налево или направо? Где он? Мысли путались — нестерпимо хотелось обжигающе-горькой маковой росы, хоть немного убаюкивающей истерзанное тысячей несчастий тело, успокаивающей выскобленный глаз, дарующей наслаждение, свободу, сладость…

Семья.

Однако, у него есть семья.

Семья.

Такое непривычное, сложное слово. Слово, которое не хочется произносить, слово, которое словно никогда к нему не относилось, слово, которое всегда было его частью. Слово, которому он дал величайшую в своей жизни клятву.

Реленор всегда помнил свои обещания. Он не носил на пальце свои цепи, но никогда о них не забывал. Но тонкий золотой ободок пропал из его взгляда, пропал из его разума, пропал из его сердца.

Этого он не мог себе позволить.

У него есть семья. Есть строгий, суровый, но гордый отец, есть надёжная супруга, выросшая на его глазах из капризной девочки в настоящего воина, есть брат, не по крови, но по духу, неизменно поднимающий бердыш и кубок во имя дома Эрин. Когда-то, очень давно, была хрупкая, бледная, но добрая мачеха, была крошечная сестрёнка, обе не пережившие седьмой год его жизни.

И совсем недавно у него была ещё одна сестра, колкая, смешливая, дерзкая, но вместе с тем боевая, готовая на всё ради подруги. У её родни не было пышных титулов, не было вереницы благородных предков, не было обширных земель и высоких замков. Но доблести и чести ей было не занимать.

Реленор думал, что нашёл в Ольце невесту. Нет, он встретил там двух людей, навечно ставших частью его существования.

Он подвёл их обеих.

Власть дана.

Дана собственной рукой, поднята с земли, взята по праву. По тому единственному, непререкаемому, изначальному праву, что существует в этом мире.

Праву сильного.

Ренен Саннер прошёл по улицам Хойссы огнём и мечом, сбросив мятежников со стен, беспощадно преследуя их в переулках и домах, сокрушая любой намёк на сопротивление непобедимым стальным кулаком.

Простолюдины, какими бы богатыми и отважными не были, не имеют в бою и шанса против аристократов, рождённых войной, вскормлённых войной, выпестованных войной, живущих войной. Их копья и фальшионы бессильно соскальзывали со сверкающих лат, а от ответных ударов трещали их кости, лопались черепа и выпадали внутренности.

Они сами обрекли себя на смерть.

По камням мостовых журчали потоки. Нет, это была не дождевая вода после ливня, не мусор и грязь, смываемые в конце дня, не тающий снег ранней весной. Нет, это была мутная, чёрно-багряная кровь, затопившая непокорный город, кровь сотен и тысяч его жителей, виновных и безвинных, кровь тех людей, кто дерзнул бросить вызов незыблемому порядку и закономерно поплатился.

Хойсса была мертва. Он убил её.

Ренен не щадил никого. Он поклялся в этом. Его войско, разгорячённое яростным штурмом, ломало двери, врывалось внутрь, безжалостно обрывая жизни любого, кто выглядел хоть немного опасным, любого, кто только задумывался схватиться за нож. Остальных они выволакивали на городскую площадь, на пространство перед воротами ситэ или во двор перед донжоном, словом, на любое открытое пространство. Погода была сырая и ветреная, и многие горожане, не успевшие одеться, дрожали не только от ужаса, но и от холода.

Ренен вершил суд, быстрый, неотложный. Обречённым незачем было держаться друг за друга, и они показывали на преступников, стоило только задать вопрос. Некогда было строить виселицы — палачи довольствовались мечами, вспарывая приговорённым глотки.

Но это было давно, чуть за полдень, а теперь на Хойссу наползала скорая темнота. Союзники разъехались по делам, вассалы ушли, исполнив свой долг сполна, а выжившие горожане растворились среди обезлюдевших зданий.

Леди Ифе Кирре никогда не была властолюбицей.

Она не стремилась к золотому блеску корон и пышности титулов ради самих корон и титулов. Она не сживала со свету своих врагов, весьма и весьма многочисленных, не предавала союзников и не ввязывалась в авнтюры. Признаться честно, она и не могла ничего из этого делать.

В первую очередь она была леди, покорно стоящей за плечом своего мужа. Да, Ифе крутила им, как хотела, убеждала принять то или иное решение во имя общей выгоды, упрекала в несознательности и излишней храбрости. Но последнее слово всегда было за ним.

Лорд Кирре давно отправился к Ушедшим, оставив её престарелой вдовой с взрослым, но всё равно бестолковым ребёнком. Ифе не разрешалось вмешиваться в исключительно мужское воспитание сына, и, что неудивительно, из перезрелого оболтуса ничего не вышло.

Андеру Кирре, новому герцогу Восточного Края и по совместительству тёзке крохи-принца, уже шёл сорок четвёртый год, но, к сожалению, ни супруга, ни трое детей, ни даже власть не придали ему сообразительности. Он не слушал мать в детстве и не слушал сейчас, с остервенением строча алленцийским союзникам письмо за письмом.

Напрасно.

Ифе много раз говорила ему, объясняла, показывала на картах, что не придёт к нему помощь, не подоспеет подмога, пока вражеские войска не осадят Ормас. Что начинается зима, а снег и морозы надёжно остановят любую попытку перебросить в Восточный Край хоть сотню человек. Что Тиалес увяз под Моппетом, неспособный даже дёрнуться против мощи северян, что Ренен Саннер до сих пор осаждает собственный город, что все друзья размазаны по огромному телу королевства, и что никто, совершенно никто не приведёт тысячу всадников, чтобы отбросить противника от Вичмере.

Ох уж эта Вичмере…

— Андер, прошу тебя, — тяжко вздохнула старушка, сжав узловатыми пальцами край стола. — Ты говоришь о невозможности. Кустодиан тоже было невозможно взять. И Дарен Архин взял его.

Глава дома Кирре поморщился, выгнув свои усы полукругом, и в очередной раз забросил в рот обвалянный в специях сухарь. Невероятно дорогая вазочка с ними под его правым локтем уже опустела на две трети.

Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

Поднять. Опустить. Повторить. Поднять. Опустить. Повторить.

Забель тяжело выдохнула, в очередной раз отрывая от пола тяжёлый бочонок, до треска досок заполненный водой. Ноги предательски заскользили по полу, но девушка, крепко упираясь в лавку лопатками, удержала груз на бёдрах.

Она и сама не знала, ради чего повторяет эти ежедневные ритуалы. Ради силы? Нет, ей никогда не стать равной. Ради красоты? И зачем ей красота? Ради привычки?

Да.

Только привычка. Больше ничего не осталось из счастливого детства, из беззаботной, весёлой юности. Жизнь вне дома не открыла Забель нового. Она сломала её, перемолола в труху, сбросила на землю и потопталась ногами. Дочери дома Сиакер в доме Эрин не было места.

Долгие, пустые месяцы она оставалась одна. Одна посреди гигантского, пугающего, холодного замка, который жил сам по себе, даже не замечая её существования.

Раньше Забель думала, что любит одиночество. Что есть наслаждение в том, чтобы никого не видеть и никого не слышать, забравшись на высокий подоконник в отцовском донжоне и мечтательно царапая стекло, провожая взглядом капли дождя. Что в тишине и покое есть своя прелесть, полная неги и расслабления.

Одиночество — это ложь.

Она радовалась прежде, когда оставалась одна, без чужого внимания и знакомых лиц. Теперь же вокруг всегда были люди. Слуги, горничные, конюхи, управляющие, гвардейцы. Но они были вокруг неё, а она не была среди них.

Прежде она была одна, но не одинока. Теперь же Забель стала одинока, но не одна.

Власть дана.

Его девиз — это не просто красивые слова. Дом Саннер ковался ударами тысяч мечей о тысячи кольчуг. Дом Саннер родился из тьмы и отчаяния, из бесконечной кровавой мясорубки, столь ошибочно именуемой Старыми Королевствами. Дом Саннер ширился, креп, возвышался, всегда находясь на острие атаки и никогда не отступая с поля боя.

Но одна ошибка может перечеркнуть сотни достижений.

Дом Саннер пал, истерзанный оголодавшей стаей тощих волков, пал, уступив бесчисленным врагам. Но он не исчез с лица земли. Здесь, на берегах Ромооса, дом Саннер воскрес.

И теперь Ренен не может позволить ему погибнуть снова.

Ибо власть дана ему.

— По праву вашего господина, по праву власти моего рода я приказываю: откройте ворота! — объявил Ренен Саннер, и звук его голоса, негромкого, приглушённого расстоянием, но невероятно твёрдого, впился в мятежные стены Хойссы.

Два месяца, два мучительно долгих месяца в безвестности, в обречённой решимости. Два месяца поисков, уговоров, просьб, долгов. Два месяца только ради одной-единственной цели.

— И с какой это стати? — поинтересовался дородный рыцарь с высоты привратной башни. — Убирайся подобру-поздорову, пока мы в твой сброд болтов не натыкали. Хотя нет — иди на приступ. Тогда я вылью на тебя чан кипящего №; %(& !

Предателя поддержал оглушительный гогот уже давно мёртвых людей. Они смеялись, перегибаясь через проёмы бойниц, едва не падая наружу, радуясь ловкому, по их мнению, ответу.

Но Ренену было не до шуток. Он привёл тысячное войско не ради остроумных перебранок, не ради устрашения или возмездия. Он привёл его для казни.

— Горожане Хойссы! — продолжал граф, ничуть не меняя тона. — Вы совершили худший поступок в своей жизни. Вы предали дом, оберегающий вас долгие годы. Вы предали закон, хранимый и чтимый веками. Вы нарушили клятву, преступление которой карается только смертью.

Едва заполучив в руки крепость, Реленор тут же потерял к ней всяческий интерес и умчался прочь, чуть ли не в одиночку.

А разгребать это всё кому?

Ниалу? Нет, ему только-только шестнадцать стукнуло, ещё первый пух над губой не вырос — куда ему командовать? Младшенький, конечно, здорово в бою отличился и даже обзавёлся первым шрамом. Вернее, обзаведётся, когда ожог затянется. Ладно бы ещё от пламени, но как только он умудрился попасть под известь? Двое его воинов там же и остались, а этот целёхонек!

Если не обращать внимания на левую руку.

Нет, всё разгребать пришлось Мейве, самому опытному, самому уважаемому, самому надёжному. Да с чего это вдруг? Дайте меч длинный и коня удалого и бросьте против сотни — Мейве справится. А бумаги? А отчёты? А потери? За какие грехи это ему одному? Он что, рыжий, что ли?

Ой, действительно…

Ноулан-больше-не-весёлый изо всех сил старался сохранять незыблемость лица, выслушивая очередной доклад очередного десятника. Жаль, что люди, пошедшие в лобовую атаку вместе с Реленором, отчитались первыми. У них всё было быстро, строго, чётко, исключительно по существу.

А эти?

Сэр Ноулан, у меня в отряде износились доспехи. Сэр Ноулан, у меня трое споткнулись и вывихнули лодыжку. Сэр Ноулан, у меня одному воину на голову упал камень, и теперь он считает себя коровой, мычит и ест траву.

За что? За что такие мучения? Он ведь хорошо вёл себя весь год!

Мейве про себя поклялся, что больше не будет пить, обжираться и надоедать женщинам. Хотя бы сегодня. Может, тогда Ушедшие смилуются над ним?

Осенние тучи ещё не успели закрыть ярко-синее небо и залить землю дождями вплоть до самой зимы, и на дворе вовсю царили последние тёплые дни. С каждым новым утром вечер приближался всё быстрее и быстрее, а потому старому Рейну Холтиру всё меньше времени удавалось нежиться в лучах заходящего солнца.

Он давно, с самой туманной молодости, строго соблюдал распорядок дня, уделяя нужный час работе, но необходимый — отдыху. С годами справляться с делами становилось труднее, и домочадцы всё чаще видели его не в кабинете замка, обложенным бумагами и вдумчиво разбирающим корявый почерк очередного жалобщика, а на крыльце скромного поместья, мерно покачивающимся в кресле и негромко похрапывающим.

Старость отняла у Рейна не только силы и здоровье. Она прижала его к земле, заставила его мёрзнуть по ночам и бояться малейшего сквозняка пуще смерти. Он даже предпочёл деревянные покои каменным, оставив достоинство, символ и власть совершенно чужим людям.

Рейн Холтир, граф Дирации, не был стариком, отнюдь нет. Он был стариком два десятка лет назад, спокойно поджидающим конец жизни, как верного друга, ничуть не волнующимся за будущее рода. Сыновья, племянники, внуки, правнуки…

Но Дирация сильна только среди слабых. На её твёрдой, каменистой земле плохо растут пшеница и рожь, а недра не таят в себе золота и серебра. Лишь шерсть тощих овец да кое-какая добыча железа позволяли графству сводить концы с концами, еле-еле торгуясь с соседями едва ли не за еду. Но дирацийцы всегда были упрямыми, стойкими, смелыми.

И когда на них обрушился владыка Моппета, то не уцелело никого. Война, голод и болезни забрали всех Холтиров, всех до единого.

Кроме еле дышащего, немощного Рейна.

Он был старым тогда. А с тех пор минуло больше двадцати лет.

И теперь он каждый день выползает, кряхтя и кашляя, на крыльцо небольшого поместья и усаживается в это кресло, провожая полуслепым, бесконечно усталым взглядом стены своего замка, тонкую серебряную ленту шустрой и пенистой Малой Матушки, невысокие обшарпанные кряжи на севере, свои земли, которыми он правил прежде и которые полумёртвому человеку были уже не нужны.

Тристид уже почти оправилась от вчерашней внезапной хвори. Неудивительно — как наперебой заверяли лекари, всему виной было одно лишь нервное напряжение.

Она была не согласна. Не было ещё в её жизни большего спокойствия, чем в тот знаменательный миг, когда она крепко держала за волосы собственного отца. В ту секунду мир замер, остановился в великолепном ничто, и само время перестало существовать. Не могла же она после этого попросту рухнуть в обморок, как изнеженная барышня при виде крови?

Её деяние свершило чудо.

Сегодня очередной совет начался с самого утра, и Тристид даже немного опоздала. Она в сердцах пообещала выпороть нерадивую фрейлину, что так медлительно делала королевскую причёску. До наказания, впрочем, дело не дошло — королева так торопилась, что быстро об этом позабыла.

В зале собралось десять знатнейших аристократов, десять богатых, влиятельных лордов. Десять измотанных, невыспавшихся, сонных людей, ещё вчера совершенно павших духом. Сегодня же они были куда злее. И опаснее.

Когда Тристид взглянула на отца, то обомлела на месте, едва удержавшись, чтобы позорно не расплескать по полу свою челюсть.

Аарон Тиалес счастливо улыбался, не обращая ни малейшего внимания на опухший и перевязанный нос.

Нет, бывало, он улыбался и раньше. Но тогда это было перед лицами политических партнёров и оппонентов, на публику, ради доверия или ради обмана, превосходно, но искусственно, безупречно, но фальшиво.

Тристид единственная здесь знала об этом. Ведь герцог Алленции никогда не улыбался в кругу семьи.

Но сейчас…

Он улыбался именно ей…

— Ваше величество, — уважительно поклонился новоприбывший. — Прошу прощения за мою бесцеремонность, но дело совсем не терпит отлагательств. Я Фенас из дома Мейр, брат Лепида.