Осенние тучи ещё не успели закрыть ярко-синее небо и залить землю дождями вплоть до самой зимы, и на дворе вовсю царили последние тёплые дни. С каждым новым утром вечер приближался всё быстрее и быстрее, а потому старому Рейну Холтиру всё меньше времени удавалось нежиться в лучах заходящего солнца.

Он давно, с самой туманной молодости, строго соблюдал распорядок дня, уделяя нужный час работе, но необходимый — отдыху. С годами справляться с делами становилось труднее, и домочадцы всё чаще видели его не в кабинете замка, обложенным бумагами и вдумчиво разбирающим корявый почерк очередного жалобщика, а на крыльце скромного поместья, мерно покачивающимся в кресле и негромко похрапывающим.

Старость отняла у Рейна не только силы и здоровье. Она прижала его к земле, заставила его мёрзнуть по ночам и бояться малейшего сквозняка пуще смерти. Он даже предпочёл деревянные покои каменным, оставив достоинство, символ и власть совершенно чужим людям.

Рейн Холтир, граф Дирации, не был стариком, отнюдь нет. Он был стариком два десятка лет назад, спокойно поджидающим конец жизни, как верного друга, ничуть не волнующимся за будущее рода. Сыновья, племянники, внуки, правнуки…

Но Дирация сильна только среди слабых. На её твёрдой, каменистой земле плохо растут пшеница и рожь, а недра не таят в себе золота и серебра. Лишь шерсть тощих овец да кое-какая добыча железа позволяли графству сводить концы с концами, еле-еле торгуясь с соседями едва ли не за еду. Но дирацийцы всегда были упрямыми, стойкими, смелыми.

И когда на них обрушился владыка Моппета, то не уцелело никого. Война, голод и болезни забрали всех Холтиров, всех до единого.

Кроме еле дышащего, немощного Рейна.

Он был старым тогда. А с тех пор минуло больше двадцати лет.

И теперь он каждый день выползает, кряхтя и кашляя, на крыльцо небольшого поместья и усаживается в это кресло, провожая полуслепым, бесконечно усталым взглядом стены своего замка, тонкую серебряную ленту шустрой и пенистой Малой Матушки, невысокие обшарпанные кряжи на севере, свои земли, которыми он правил прежде и которые полумёртвому человеку были уже не нужны.

У Рейна Холтира были наследники — пятые сыновья четвероюродных племянников троюродного брата — но их лиц он никогда не видел. Дирацией сейчас правил Дарен Архин, правил добросовестно и аккуратно, через назначенных умных, преданных людей, и потому Рейна больше не тревожил его непременный долг.

И он мог спокойно умереть.

— Скверно выглядишь, сиятельство, — поприветствовал его мажордом и, натужно скрипя зубами, подтащил поближе столик с постным обедом. — Никак неделя ненастная будет?

Первый из слуг, почти такой же престарелый, как и граф, но ещё вполне ходящий, встал спиной к Рейну, облокотившись на перила веранды.

— Будет, будет… — хрипло признал Рейн, придвигая к себе тарелку с жидкой, едва солёной кашей.

Ничего другого с утра его желудок не принимал.

— Говорят, на западе опять разгорается война. Прикажешь вассалов созывать? — мажордом развернулся к нему и широко улыбнулся, обнажив редкие, пожелтевшие от времени зубы.

В лучшие годы Дирация могла выставить на поле боя от силы четыреста человек. Сколько там было-то этих вассалов? Десятка полтора баронов, столь же нищих, как и их граф?

— Вечно они воюют. — Рейн смог всё-таки справиться с первой ложкой и уверенно зачерпнул вторую дрожащими по-старчески руками. — А хотя, знаешь…

Ещё кусочек каши скользнул внутрь, и морщины на лбу последнего Холтира на секунду разгладились.

— Скажи управляющему, чтобы разослал всей Дирации официальное разрешение делать что угодно.

И скоро клинки сыновей убитых прольют кровь убийц отцов.

Пусть Дирация была слабой среди сильнейших. Зато она была сильнейшей среди слабых.