Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

Поднять. Опустить. Повторить. Поднять. Опустить. Повторить.

Забель тяжело выдохнула, в очередной раз отрывая от пола тяжёлый бочонок, до треска досок заполненный водой. Ноги предательски заскользили по полу, но девушка, крепко упираясь в лавку лопатками, удержала груз на бёдрах.

Она и сама не знала, ради чего повторяет эти ежедневные ритуалы. Ради силы? Нет, ей никогда не стать равной. Ради красоты? И зачем ей красота? Ради привычки?

Да.

Только привычка. Больше ничего не осталось из счастливого детства, из беззаботной, весёлой юности. Жизнь вне дома не открыла Забель нового. Она сломала её, перемолола в труху, сбросила на землю и потопталась ногами. Дочери дома Сиакер в доме Эрин не было места.

Долгие, пустые месяцы она оставалась одна. Одна посреди гигантского, пугающего, холодного замка, который жил сам по себе, даже не замечая её существования.

Раньше Забель думала, что любит одиночество. Что есть наслаждение в том, чтобы никого не видеть и никого не слышать, забравшись на высокий подоконник в отцовском донжоне и мечтательно царапая стекло, провожая взглядом капли дождя. Что в тишине и покое есть своя прелесть, полная неги и расслабления.

Одиночество — это ложь.

Она радовалась прежде, когда оставалась одна, без чужого внимания и знакомых лиц. Теперь же вокруг всегда были люди. Слуги, горничные, конюхи, управляющие, гвардейцы. Но они были вокруг неё, а она не была среди них.

Прежде она была одна, но не одинока. Теперь же Забель стала одинока, но не одна.

— Миледи! — раздался над ухом звонкий голос, источающий неизмеримую заботу и придыхательное блаженство. — Я принесла вам воды. Вы свежеете на глазах, расцветаете, как мирабилис в лунном свете. Господин не узнает вас, когда вернётся!

— Замолкни, Риан. — скрипнула зубами герцогиня. ­– И не смей открывать при мне свой поганый рот!

Служанка всплакнула, едва не выронив из рук кувшин, две секунды сотрясаясь в рыданиях, и ловко промокнула рукавом слезу на щеке. Она присела на колени, почти положив рыжую голову аристократке на плечо, и, пощекотав прядями волос её вспотевшую кожу, томно вздохнула, сокрушаясь о нелёгкой судьбе бесправной рабыни.

 — Миледи! Вы так строги со мной! Прошу, накажите меня! Прикажите меня выпороть! Искалечить! Распять! Отдать на поругание! Я исполню любую вашу прихоть!

Девица покраснела до кончиков ушей, закатывая подёрнутые мутной поволокой глаза болотистого цвета. Её горячее дыхание становилось всё чаще, а шаловливые руки уже успели ухватиться за ворот платья и отогнуть его, выпуская наружу жар груди.

— Исчезни отсюда! — приказала Забель, скинув вбок жалобно скрипнувший бочонок и устало разлёгшись на полу. — Или я утоплю тебя в колодце!

Риан испуганно попятилась, падая ниц в последней мольбе. Полы её юбок опасно задрались, являя свету бледные щиколотки и изящные икры. Огненные вихры растеклись по паркету, окончательно лишая себя какой-либо формы.

— Прошу, госпожа, смилуйтесь! — пропела она, виляя подолом, словно собака хвостом. — Сжальтесь над несчастными слугами, вынужденными пить мои смертные соки!

Забель вцепилась служанке в волосы и выволокла её из комнаты, с грохотом захлопнув за ней дверь.

Напрасно. Риан всегда возвращалась.

*****

Скрип.

Колодезная цепь противно скрипела, когда Забель налегала на ворот. Пробирающий до костей северный степной ветер, отражённый от стен и кружащийся по двору замка, распугал всё население, заставив попрятаться по тёплым кухням и уютным спальням. Скоро должна была начаться зима, и люди невольно задумывались, всё чаще и чаще, что нежиться в паре горячей воды несколько предпочтительней, чем разгуливать меж холодных камней.

Скрип.

Риан вилась вокруг, как навязчивая муха возле сочного мясного пирога, то пытаясь накинуть ей на голову сброшенный на плечи меховой капюшон, то стараясь укрыть её растрёпанные тёмно-коричневые пряди хотя бы шапкой. Но Забель сгибалась и разгибалась, вращая огромную ручку без единой остановки, и удачно подобраться к ней сзади служанке никак не удавалось.

— Госпожа, позвольте мне набрать для вас воды! — воскликнула главная заноза в её жизни. — Или хотя бы попейте из умывальной чаши!

Но герцогине хотелось не ржавой, металлической жидкости, текущей в жилах сотни лет гниющего водопровода, а свежей, ледяной, обжигающе-чистой колодезной воды из недр земли. Остановить её на пути исполнения этого желания было не под силу ни единому живому существу.

Крутить ворот самой недостойно её статуса? Возможно.

Вот только Забель до условностей не было никакого дела.

— Миледи, пожалуйста, не надо так стоять на холоде! — взмолилась Риан, падая на каменную плитку двора и обнимая её за ноги. — Вы же простынете!

Леди Эрин на секунду остановилась, но, заметив край поднимающегося ведра, всё-таки провернула ручку ещё раз. Отшвырнув пинком нахалку прочь, она схватила окованный сталью край и, подтащив бадью к себе, с наслаждением окунула лицо в воду, опалившую огнём нос и веки. Глотнув, она словно протолкнула по горлу кусок льда, но зато полная песка пустыня, поселившаяся во рту с самого рассвета, наконец получила обещанный дождь.

Ныряя и плескаясь, Забель не заметила, как из-за угла опасливо выглянул юный паж, но, пронзённый всевидящим взором рыжеволосой девицы, испуганно пискнул и исчез из виду.

*****

Леди Эрин вяло ковырялась в тарелке. Её мучил голод, но вот есть совсем не хотелось. Каша окончательно слиплась в один уродливый бледно-серый комок, и ни мёд, ни изюм, ни даже вытопленный костный мозг не придавали ей аппетитности.

Очередное осеннее утро не принесло Забель ничего нового.

За столом, помимо самой девушки, находился ещё Ивор, старый кастелян замка, доверенное лицо Дарена Архина, почему-то замешкавшийся с завтраком и заполняющий теперь пустоту в животе холодным вяленым мясом, шевеля усами при каждом жевании.

Риан же притаилась за спиной госпожи, держа наперевес вино и сладости, но её забота была напрасной — ведь в этот день, как и во многие до него, в Забель не лезли даже любимые медовые булочки. Но служанка не сдавалась, настойчиво подливая ей в кубок ароматное алленцийское. Мимо, мимо и мимо: слишком уж ревностно молодая дворянка относилась к своему напитку, мгновенно отодвигая сосуд. Скатерть уже обзавелась четырьмя пятнами.

Забель опрокинула в горло очередную порцию «маницкого розового» ­– жуткой бурды, по какому-то недоразумению столь обожаемой на её новой родине. Это месиво, порочащее саму суть виноделия, создавали из креплёного и белого вин, добавляя время от времени настойку полыни, брагу, самогон и всё, что только в голову взбредёт. Но не вкус и не купаж придавали ему ценность.

К сожалению, «маницкое» закончилось, а омерзительное варево, именуемое кашей, не уменьшилось и наполовину. К счастью, у Забель было решение.

— Риан! — приказала она, вздрогнув всем телом, вплоть до кончиков ногтей, и безобразно вытерев губы о верхний край рукава. — Принеси ещё розового.

— Как прикажете, миледи, — поклонилась хрупкая внешне девица и элегантно, но скромно вышла из столовой.

На людях Риан вела себя образцово, ни словом, ни делом не ставя репутацию герцогини под сомнение. Если бы ещё поведение самой аристократки не было таким вызывающим… Но собственная репутация Забель волновала постольку-поскольку, особенно в этом замке. В самом-то деле, имеет же девушка право на небольшие чудачества?

Имеет.

— Миледи, — служанка вернулась, едва только Забель успела отметить её уход, и уже снова наливала госпоже отвратительного пойла.

Уххх. Чудовищно.

День впереди обещал быть долгим. Как и вчерашний. Как и завтрашний. День всегда очень долог, если в этом дне нет жизни. Нет цели. Нет смысла. Остаётся лишь время, вечное время между зарёй на востоке и зарёй на западе. Но куда его тратить?

Всё то время, которое у неё было, Забель, не мгновения не раздумывая, отдала бы за одну минуту с Марикой.

Во времени без Марики не было ценности.

Девушка вдруг почувствовала затылком чьё-то горячее, прерывистое дыхание. Очевидно, настырная распутница, углядев уход старика Ивора, решила встать ближе, чем того дозволяли приличия и здравый смысл.

Однако через пару секунд Забель поняла, что всё-таки ошиблась. Риан, судя по колыхающейся тени, просто раскачивалась на месте, мечтательно рассматривая потолок.

И когда уже эта взбалмошная девка приобретёт хоть крупицу разума?

— Риан, — спросила у неё глубоко задумавшаяся Забель, — что ты делаешь, когда тебе совсем нечем заняться?

Если бы леди обернулась, она бы увидела тонкую, мимолётную улыбку на лице служанки.

— Вытираю пыль, миледи, — ответила она, накрутив на палец пламенеющий локон. — Держать замок в чистоте — это мой долг.

*****

Долг.

Что жизнь оставила Забель, кроме долга? Долга владычицы, долга хозяйки, долга супруги. Долга женщины.

Ничего. Не было больше человека, всегда незримо идущего рядом, столь близкой, драгоценной души, последней родной ниточки со счастьем покинутого дома. И не было никакого утешения. Дворянки выходят замуж, дворянки ложатся в постель, дворянки присматривают за хозяйством ушедшего на бесконечную войну мужа.

Но не Забель. Она влачила существование бесплотного призрака, нигде и никому не нужного, незаметного окружающим. Оставленным замком руководил старый, опытный кастелян, ничуть не тоскующий по её советам. Герцогство жило само по себе, управляемое руками вездесущего Дарена Архина.

Для Забель не было места на этой вершине власти. Не было занятия, которое отвлекло бы её, заставило работать, а не изводить себя ночными кошмарами. Не было дела, вновь разжёгшего бы пламя жизни в её исхудалом сердце.

Потому что оно требует не ярости, не злобы, не отчаяния. Оно требует стержня, воли распоряжаться, карать и миловать. Того стержня, которого Забель теперь так не хватало.

С Марикой ей были по плечу любые вызовы.

— Ивор, это не просьба, — бросила герцогиня, глядя поверх разговорившегося старика.

Кастелян умолк на полуслове, наконец признавая, что все его объяснения бесполезны.

— Миледи, вы выкручиваете мне руки! — он попытался выдрать свои жидкие седые пряди, но природа опередила его много лет назад. — Пожалейте старого немощного слугу! Я не могу игнорировать приказы лорда Архина! Прошу, хотя бы напишите ему письмо!

Забель недобро прищурилась, нависая над ветераном и едва ли не до скрежета сжимая пальцами край стола. Старик отодвигался на кресле, прикрываясь от неё усами и документами, но испариться, к его сожалению, не мог.

— Ивор, при всём уважении, он эмерит, а не глава дома Эрин. И пока мой муж в отъезде, именно я обладаю всей полнотой герцогской власти. Что тут непонятного?

— Молю вас, госпожа, не спорьте со мной. Обсудите все вопросы с лордом — зима близится, он скоро прибудет.

Кастелян решился вернуться к прерванным обязанностям, обхватив перо единственным уцелевшим мизинцем, но девушка упёрла в бумаги растопыренную ладонь.

— Прибудет? — её дикий взгляд пригвоздил Ивора к месту. — Лет через пять он прибудет! Думаешь, я всё это время буду покорно чахнуть?

— Миледи… — старик решил начать всё заново в четвёртый раз, но его спасла любопытная рыжая голова, неожиданно возникшая из-за двери в коридор четвёртого этажа.

От Риан, как всегда, не удавалось отделаться дольше пяти минут.

— Секретничаете? — служанка невинно хлопнула ресницами и вкатила в кабинет столик с весьма своевременным обедом. — Миледи, вы пропустили тушёного кабана! Вы каждый день тратите много сил, но почти ничего не едите! Так нельзя!

Руки Забель уже сами потянулись к горлу нахальной и бесцеремонной девицы, но аппетитные ломти мяса оказались слишком соблазнительными. Всё-таки с самого утра во рту не было ни единой крошки.

Риан торжественно поднесла ей чашу с розовой водой и, удостоверившись в чистоте пальцев аристократки, ласково, едва ли не с нежностью, вытерла их полотенцем.

— Ивор… — шепнула она кастеляну, пока леди отвлеклась на принесённое блюдо.

Ветеран потупился, ничем не выдав дрогнувшей под столом ноги. На его изборожденном морщинами лице застыла обречённость.

— Да, госпожа… — неслышно прошелестел он в ответ, выуживая из кипы бумаг потёртый конверт.

Не успела Забель разобраться с дичью, как верная фрейлина уже добилась для неё желаемого.

*****

Чем этот день отличался от прочих?

Было так же пасмурно, как и вчера. Так же ветрено, как и в прошлую неделю. Так же дождливо, как и весь предыдущий месяц.

В отличие от прошлых разов — несчастного Ивора она донимала далеко не впервые — Забель была однозначно уверена в своей готовности. Столько проб, столько начал, столько провалов…, но только не сегодня.

Забель давно устала страдать. Человек не может жить в пустоте, упиваясь собственным горем. Он пресыщается, привыкает, рождается заново. Но девушка ошибалась прежде, когда думала, что сможет очнуться, открыть глаза, обрести цвет в посеревшем мире.

Она цеплялась за дело, за мужские обязанности, слишком суровые, слишком жестокие для девичьего сердца. Нет, неправда. Это не к жизни мужчин она никак не могла приспособиться, а к жизни взрослой, тяжёлой и ответственной.

К жизни знати.

Но сегодня… Сегодня ей вновь выпал шанс вырваться из круга страданий. Ей нашлось занятие. Забытое, отложенное, неважное, бестолковое, но занятие.

— Риан! — обратилась она к служанке, поглаживая по носу Звёздочку, обрадованную долгожданным воссоединением с хозяйкой.

Слишком уж много времени назад она седлала свою преданную кобылу.

— Миледи? — рыжая дьяволица, как всегда, вынырнула из-за соседнего стойла внезапно. — Что прикажете?

— Готовь свиту, — распорядилась герцогиня. — Мы выезжаем в Кустодиан.

Риан глубоко поклонилась и, проскользнув мимо отшатнувшегося конюха, вприпрыжку убежала выполнять поручение.

У этой несносной бесстыдницы имелось одно-единственное несравненное преимущество. Она с лёгкостью выполняла любой приказ.

Забель отворила калитку стойла и надела на Звёздочку недоуздок. Гнедой подруге наконец предстояла хорошая прогулка, и дворянке хотелось искупить вину перед ней лаской и уходом.

Девушка вывела лошадь наружу, пробежавшись по шерсти щёткой и начав налаживать седло. Небо не радовало, всё так же колыхаясь над головой безбрежным серым океаном. Осень заканчивалась, и все окрестности по уши утонули в грязи. Но Речного тракта, навечно вымощенного каменными плитами, это ни капли не касалось, так что дорога до цитадели обещала быть быстрой и лёгкой, как и тогда, весной.

Забель едва успела подготовить кобылу к походу, когда вокруг неё уже собралась толпа. Охрана, служанки, пажи, конюшие — невместно герцогине выезжать из замка без полусотни сопровождающих.

— Поторопитесь, — сказала Забель, подняв на свиту глаза и уставившись на пешую огненновласую девицу. — Я хочу прибыть до заката.

Оказавшийся рядом дружинник намёк понял, коротко кивнул и, подхватив гибкую, но худосочную Риан за подмышки, усадил её на круп своего дестриэ. Служанка панически запищала, до хруста обхватив его за талию.

— Нет! — взвизгнула она, когда Забель одним махом взлетела в седло и с места рванула рысью. — Верните меня на землю! Я приказываю! Пожалуйста! Аааа!

Молодой дружинник весело заулыбался, наслаждаясь её невинным испугом и близостью девичьего тела.

Остальные гвардейцы тут же расступились от него, как от больного чумой. Юнец был обречён, и все уже подсчитывали, сколько дров надо будет сложить для его погребального костра. Или лучше предоставить похороны его миловидному палачу?

В Манике было два негласных, но нерушимых закона, неуклонно исполняемых местными обитателями. Первый: никогда не иди против Риан. Второй: Риан и лошади несочетаемы.

Рьяный идиот нарушил оба.

Мир его праху.

*****

В прошлые разы Кустодиан поражал своей монументальностью, тяжёлой мощью темно-серых несокрушимых стен, довлеющими над округой бастионами и массивными башнями. Но три последних дня смазали его величие, отодвинули на задний, совершенно неважный план.

Работы у Забель было много.

— Идиот! — прикрикнула она на ближайшего из двух бестолковых пажа, уже в четвертый раз уронивших лавку, всё никак не проходящую в дверной проём. — Поднимите её повыше! И поворачивайте! Да не так! Ты — иди туда, а ты — туда, и одновременно! Клянусь, если вы её ещё уроните, я пробью эту стену вашими головами! Они вам всё равно не нужны!

Мальчиков выручила Риан, проскользнувшая под злосчастной мебелью и сильно, но мягко направившая её в нужном изогнутом русле. Лавка присоединилась к своей товарке, уже облюбовавшей левую стену, и заняла пространство справа.

Не так уж просто было растолковать новому кастеляну цель прибытия герцогини, не так уж просто было заставить выделить людей для столь бесполезной и немужественной задачи. Женское дело, как сказал он, теребя огрызок оторванной в безрассудном сражении мочки уха, но ведь именно женщина затребовала ресурсы для его исполнения.

В самом-то деле, зачем могучему воителю, сиятельному владыке и сокрушителю вражеских армий молиться? Сама жизнь мужчин войны — уже лучшая служба Лорду. А милосердие Послушницы годится только для тщедушных женщин и малых детей.

Но ведь кто-то же написал ту петицию из конверта.

— Риан! — позвала Забель рыжую служанку, взмахом руки отпуская юнцов на волю. — На сегодня всё. Сэр Диог сказал, что художник прибудет только через две недели — он заканчивает фреску в Бродсе.

Знакомая одиннадцатая сотня зализывала в Кустодиане раны, а её командир, не держа на неё ни капли зла, с готовностью поведал ей местные слухи. И далеко не только их. Как бы ещё герцогиня нашла рукастого каменщика?

— Так что, у меня будет чуточку свободного времени, госпожа? — игриво улыбнулась девица, прошмыгнув мимо и ухватив леди под ручку.

Забель поморщилась. Зрелище они наверняка представляли собой комичное и абсурдное. Она возвышалась над худенькой и юркой Риан на добрые полголовы, а в плечах была как бы не вдвое шире. Ей даже приходилось немного пригибаться вбок, потому что, несмотря на телосложение, служанка тянула её вниз не хуже вцепившегося волкодава.

— У тебя будет времени столько, что твой жених взвоет, — едко подметила Забель, выходя во двор и чуть морщась от яркого солнечного света, совсем неожиданного для последних дней осени.

Внутренности легендарной цитадели полнились людьми. Они возвращались с войны, усталые, раненые и покалеченные, чтобы получить надлежащий отдых, честно заслуженный в доблестном бою. Тут можно было починить снаряжение, пополнить поредевшие ряды свежими бойцами, чтобы вновь отправиться на юг во всеоружии. Заинтересованного, но осторожного внимания двум юным девушкам было не избежать — эти воины изголодались по свежести жизни. Впрочем, герцогине до этого не было никакого дела. В отличие от Риан.

— Уууу, — простонала служанка, плаксиво выгнув тонкие, почти прозрачные брови и заглядывая Забель в глаза. — Я же говорила: он не мой жених. Если я с ним ехала на одном коне, то это ещё ничего не значит!

— А зачем тогда ты так мило ему улыбаешься? И не только ему?

Риан невинно потупила взор, жеманно прислонившись щекой к своему плечу.

Она всегда вела себя странно, но, видимо, стены Кустодиана действовали на неё как-то по-особенному. А чем ещё объяснить такое поведение?

Новопостроенную часовенку Послушницы — бывшую кладовку — ведь пока не красили. Так что надышаться свинцовыми белилами она не могла. Разве что любовь…

Забель с тоской на душе посмотрела на рыжую бесстыдницу. Нет, однозначно нет.

*****

Жизнь не любила Забель.

В огромном, нечеловеческом Кустодиане нечем было заняться. Она приехала сюда ради дела — но дело застопорилось. Как назло, небо затянули бесконечные унылые дожди, и приезд художника, по-видимому, откладывался до самой весны. Пусть Речному тракту и было наплевать на грязь и слякоть, но сырость и холод надёжно держали тонкие творческие натуры в уютных и прогретых домах.

Впрочем, раненым до фресок не было никакого интереса. Те из них, кто не считал ниже своего достоинства молиться всепрощающей богине женщин и крестьян, уже обивали пороги скромной часовни, а все прочие беспросветно пили, азартно кидали кости и приставали к маркитанткам. Девок же в этой похабной цитадели было немерено.

Не то чтобы Забель осуждала, но…

Она и сама порой задумывалась над перспективой заплатить одной из таких девиц. Хотелось ненавязчиво поболтать, обсудить, в самом-то деле, платья и рюшечки, как подобает настоящим леди, и хоть как-то утолить ворочающийся в душе голод вечной тоски.

Одной Риан было недостаточно.

Однако, вчера именно нерадивая служанка предложила ей занимательную идею. Эта мысль буквально витала на поверхности, постоянно мелькала перед её глазами, но не находила путь в очерствевшее сердце герцогини, ускользала из виду. Но только не сегодня.

Сегодня Послушница спустилась на грешную землю. И имя ей Забель.

— Доброго дня вам, магистр, — обратилась она к энергичному, подвижному старику, чьи редкие космы беспорядочно торчали во все стороны. — Как продвигается ваше лекарское дело?

Мастер Рихард никогда не мог на минуту оставаться в одной позе. Он перетекал из положения в положение, суетился, беспокоился по поводу и без, а любое негодование тут же отражалось на его остром лице.

— Ваша светлость, прошу вас, — он забавно нахмурил нос, притянув его к высушенному прожитыми годами лбу. — Не лекарское, а врачебное дело. Лекари в деревнях травами скот лечат, а мы врачуем людей по последнему слову медицины! Только полгода назад мне удалось купить у торговца редчайший справочник всех возможных недугов из Андорского университета! Это научный прорыв в теории спиритофобного заражения!

— Да-да, магистр, вы абсолютно правы — покорно согласилась Забель, с трудом скрыв подёргивание щеки. — Я во врачевании совсем не разбираюсь. Но я не могу спокойно смотреть, как мучаются верные люди моего дома. Именно за этим я здесь. Ради исполнения долга милосердия.

— Разумеется, миледи, — Рихард моментально подобрел и пружинистым шагом попрыгал по коридору, увлекая герцогиню за собой.

Они проследовали до ближайшей палаты, в которой давно крутились ученики и помощники мастера, вычищая гной, успокаивая мазями зуд, массируя затёкшие ноги и руки лежачих больных. В просторном, вымытом до зеркального блеска зале — кажется, тут некогда был склад или казарма — располагалось почти четыре десятка коек, а за простой холщовой, но чистой и толстой ширмой располагалась уборная. Сейчас окна — вернее, те из них, что были свободны от слюды — обычно наглухо закрытые ставнями, впускали в лазарет потоки свежего, бодрящего воздуха, заставляя раненых укрываться одеялами до самых ушей. Не сказать, чтобы это было неприятно, напротив, Забель до сих пор могла учуять следы застойных, гнилостных запахов, неизбежно испускаемых телами искалеченных людей. Но мокрый осенний ветер безжалостно выметал их наружу, выгоняя смерть и боль из помутневшего сознания.

Толпа слуг, огибая Забель и мастера Рихарда, начала заносить внутрь охапки душистой, безупречно сухой соломы, устилая ими каменный пол.

Это была только первая палата из двенадцати.

*****

Тут пахло известью, чистотой, едкими травами, от которых хотелось чихать. Но Забель с царственным видом сидела на краю постели раненого человека, совершенно опешившего от близости герцогини — существа недостижимого, высшего порядка. Леди Эрин никогда не была снобом, но она понимала разницу между столь близкими по виду и столь далёкими по сути сословиями.

Забель ничего не сделала. Она не перевязывала раны, не вправляла вывихи и не накладывала шины. Она не останавливала кровь и не протирала изрезанную кожу спиртом. Не она создала этот лазарет, не она выделила на него деньги, не она возвращала домой сотни людей из ада войны.

Она не сделала ничего, за что ей могли бы быть благодарны. Но именно её — не мастера Рихарда, с удивительной живостью и расторопством опекающего всё своё немаленькое хозяйство, хотя и не без помощи учеников, спасающего десятки жизни легко, словно мимоходом — а именно её они благодарили. Жадно ловили каждое её слово, пусть неуверенное, пусть чуть дрожащее. Искренне завидовали тому счастливчику, койку которого она выбирала для своего посещения. С величайшей осторожностью брали из её рук мелкие, несерьёзные подарки — сладости, сушеные фрукты, ломти вяленой кабанины — словно это была священная реликвия.

Она действительно была божеством, несравненной, заботливой, безмерно прекрасной богиней прощения, терпения, милосердия, живым воплощением той страстной, глубинной, детской веры, от которой так бегут властные, могущественные аристократы и к которой так стремятся слабые, обездоленные, калечные люди. Той веры, что порой так часто просыпается на пороге смерти. Она была небожителем в их глазах, одно слово, один жест, одно намерение которого могло обратить их в пепел. Или благословить навечно. Она была чудом, воплотившимся в реальности и снизошедшим до простого, грешного и низшего человека.

— …Приятно провели рыцари и дамы этот день, — свободно, по памяти читала Забель, вдохновенно прикрыв веки, даже не заглядывая в зажавшую большой палец книгу. ­– Но и он надолго на земле не остался… Так смотри, сэр Гавейн, прочь сомненья! Чтоб избегнуть ты не пытался продолжения этого приключенья, в которое сам же ввязался!

Закончив последнюю фразу, она наконец выдохнула, откладывая некогда любимый томик в сторону. Она боялась поднимать голову, потому что даже макушкой чувствовала этот неподдельный, искренний восторг, обычно присущий только маленьким детям и невинным девушкам — совсем не таким, как она. Потому что тайны букв для очень, очень многих навсегда оставались загадкой.

— А следующую главу я прочитаю вам завтра, — негромко сказала Забель, изо всех сил стараясь не заалеть щёками.

Осмелившись, она робко подняла глаза, напрасно стараясь не замечать этих измождённых лиц, истерзанных маршами и тренировками, закалённых болью и сталью, но здесь и сейчас по-настоящему счастливых.

И тогда на неё спустилось настоящее озарение.

*****

Мужчины не молятся.

Они служат Лорду не словом, а делом. Не алтарями, не молебнами, не роскошью храмовых мозаик. Их вера проста, не требовательна, понятна, но вместе с тем строга и сурова.

Дал клятву — исполняй. Правь, но не тиранствуй. Верши суд, но не судилище. Будь храбр, чтобы сражаться, храбр, чтобы убивать, но не будь убийцей. Будь жёсток, но не жесток. Уважай сильных, но не пресмыкайся. Властвуй над слабыми, но не довлей. Будь рассудителен, но не забывай про честь. Умри достойно, когда придёт твой час.

Вера женщин, вера слабых, вера крестьян и детей совсем иная. Послушница выслушает каждого, найдёт даже в самом худшем, самом падшем и порочном человеке искру истинной красоты, утешит в горе, улыбнётся в радости. Она всегда поможет, искренне и бескорыстно, не беря платы и не прося ритуалов. Послушница живет в сердце каждого человека, и потому принять её добро может лишь чистый душой, действительно раскаивающийся человек.

Ей молятся матери перед родами, молятся землепашцы перед урожаем, молятся вдовы и сироты, все те, кто бессилен перед напастями, все те, у кого нет замков, мечей и доспехов. Она не ментор, не владычица, не покровительница. Она заботливая, сочувствующая старшая сестра, ласково укрывающая заболевшего брата пуховым одеялом, рассказывая ему смешные истории и незаметно поя горьким, но необходимым лекарством.

Но теперь Забель знала новую истину, новое правило, свой новый долг.

Мужчины не молятся, они воплощают бога в жизнь. И Забель сделает то же самое.

Не молитвы исцеляют людей. Потому настоящая молитва не нуждается ни в святыне, не в словах. Она нуждается в исполнении.

*****

Забель вынашивала эту идею целый день. Пробовала её с той и с этой стороны, обкатывала на языке, взвешивала и перевзвешивала, с каждым новым измерением всё больше утверждаясь в задумке.

Даже когда стемнело, а масляный фонарь тихо угас, она продолжала размышлять о своей Мысли, невиданной, почти абсурдной, но такой логичной, такой естественной. Такой… личной.

Но такие проекты нельзя начинать в одиночку. Пусть она герцогиня, пусть леди, пусть аристократка, но ни средств, ни власти, ни влияния у неё нет и никогда не было. Даже своего приданого — опоры в чёрный день и оплота её независимости — Забель до сих пор не знала.

Нужен был другой человек, достаточно могущественный, достаточно решительный, достаточно богатый и при этом незашоренный, открытый новому, неизведанному. На удачу, такой человек у неё в самом деле имелся. В той или иной степени.

За его воспитанника она как раз вышла замуж.

— Риан! — позвала Забель темноту, свесив ноги с постели. — Ты где?

Рыжая бесстыдница никогда не спала рядом, подражая Марике, но всегда околачивалась поблизости. Обычно герцогиню это раздражало, но сейчас служанка ей действительно понадобилась.

Риан прошмыгнула в комнату с фонарём в руках, едва скрипнув дверью и заставив Забель прищуриться от неожиданно возникшего света.

— Да, госпожа? — раболепно спросила она, поставив свою нестерпимо яркую после темноты ношу на прикроватный столик и примостившись на колени перед дворянкой.

Герцогиня недовольно поморщилась, смерив девицу укоризненным, но уже привыкшим к её художествам взглядом.

— Начинай собирать вещи, — приказала она. — Через четыре дня мы отправимся на юг. В Дирацию.

— Оооо… — выдохнула Риан, нелепо потеребив ногтем бледную, словно выцветшую на солнце нижнюю губу.

И тут же убежала, моментально оказавшись за дверью, бодро подпрыгивая высоко вверх и насвистывая на весь Кустодиан какую-то народную песенку — наверняка ещё и похабную.

Забель осталась в растерянности, даже не успев до конца опустить ноги на роскошный андорский ковёр и невидяще уставившись на прыгающий огонёк свечи за стеклом фонаря.

Впрочем, Риан вернулась так же быстро, как и удрала. Но на этот раз она явно что-то прятала за спиной, наигранно уводя глаза куда-то к потолку и выгибая плечи назад. Часто-часто засеменив, она исчезла в складках тяжёлых штор и зашуршала.

— Организуй нам делегацию в составе сотни, — передала окну герцогиня, снова обессилено откинувшись на подушки. — Я узнавала у сэра Диога: одиннадцатая как раз возвращается на войну. И найди себе уже нормальную кобылу! Я видела сегодня твоего возлюбленного в лазарете со сломанной рукой. Упал он, как же. Ты девка видная, за возможность везти тебя на своем коне они друг дружку совсем поубивают!

— Госпожа! — отозвалась штора. — Вы же знаете, я не люблю лошадей. Может, лучше карета?

— Ещё чего, — пробормотала Забель в полумрак. — Променять Звёздочку на затхлый домик на колёсах?

Чуть задумавшись, девушка не заметила, как Риан выбралась из своего укрытия, и очнулась тогда, когда служанка мягко, но настойчиво потрясла её за локоть.

Забель приподнялась, повернула голову… и обомлела.

— Госпожа, раз уж мы едем на юг, скажите, что лучше: черное или красное? Я его уже давно не видела, вдруг он меня разлюбит?

Шёлк. Это явно был шёлк. А пошив был такой, что все столичные модницы удавились бы, кто со стыда, а кто и с зависти. Кружева, плетение, крой, обнажённая кожа…

— Пожалуйста, сними это, — сдавленным голосом взмолилась дворянка, с трудом проталкивая речь через сжимающееся от чудовищной догадки горло. — Хотя бы не так неприлично будешь выглядеть.

Откуда у самой наглой служанки Маника роскошь, не всегда доступная даже королевам?

Оттуда же, откуда и наглость.

— И только не говори мне, что он — это…

— Да, — Риан мило улыбнулась и покрутилась вокруг своей оси, едва не ослепив герцогиню выпуклой белизной своего тела.

%:? %& #@!

*****

Лента Озёрного тракта стремилась вперёд и вдаль, уже припорошенная первым, редким снегом, но её серая, блестящая в скудных солнечных лучах брусчатка пока ещё проглядывала наружу. Скоро, совсем скоро зима окончательно завладеет миром, пряча под своим покровом и голую, убранную, вытоптанную землю, и старинную дорогу, ещё до эпохи людей властвовавшую над просторами Ренниции.

Звёздочка слегка фырчала под ней. Шерстистая подруга не любила прохладу и мороз, разве что по весне, когда пробуждающаяся жизнь возвращала кобыле игривость и ласковость. Но не осенью. Осенью Звёздочка, привыкшая к сладким яблокам и свежей траве, воротила морду от овса и сена. Впрочем, от хорошей прогулки любимица никогда не отказывалась. Как говорится, в пути согреешься.

Когда они только отъехали от Кустодиана, вокруг царила немного увядающая, но по-своему прекрасная картина природы. Шелестели рощицы, журчали подмерзающие ручьи, а над чуть побелевшими от заморозков, но сытыми деревнями поднимался в воздух тонкий дымок.

Однако к полудню они добрались до границы южного виконтства с Ренницией.

Тут больше не было сёл. Не было жилищ, изб, пашен, крестьян. Не было ни единой живой души на километры и километры вокруг. Только чёрные, обугленные пятна, раны самой земли, и закопчённые, треснувшие остовы глиняных печей. Изредка показывались столбы каменных труб, видимо, над бывшими усадьбами, мрачными скелетами повествуя о полном, абсолютном разорении.

— Армии нужно топливо, — сказал тогда сэр Бринн Диог на её вопрос. — Нужны дрова и брёвна для костров, для застав, для укрытий. Нужны еда, одежда, инструменты. Никогда не хватает.

Никогда не хватает.

Крестьяне давно покинули свои дома, оставили амбары и хлева, только почуяв грохот марширующих колонн, бежали дальше от тракта, незаменимого в мир и смертельного в войну. Бежали вглубь графства, бежали наружу, лишь бы не попасть под неумолимую поступь северных сотен. Там, вдалеке от удобных дорог и путей снабжения, ещё выживали деревни и хутора, отчаянно трясясь за своё зерно и свой скот, но только не здесь.

Здесь Ренниция была мертва.

Ближе к вечеру, когда они свернули с Озёрного тракта и увидели невысокие, но всё ещё стойкие стены непокорного замка Ардрин на вершине обрывистого холма, они наткнулись на группу северных воинов, копающую в подмёрзшей земле длинную и широкую яму. За их неспешной, методичной работой наблюдал священник — редкий путник за пределами городов и храмов.

Рядом лежали мертвецы, кто обнажённый, кто в лохмотьях, истощённые голодом, холодом, болезнями. Их впалые, посиневшие лица навсегда застыли в ужасных гримасах, и Забель с трудом удержалась, чтобы не отвернуться.

Никогда не хватает.

Умершие аристократы удостаиваются последнего костра. Пламя пожирает их плоть и кости, яркой вспышкой знаменуя конец жизни, приковывая к себе внимание сотен глаз. Дерево, пропитанное маслом, светится от жара, заставляя смотрящих уважительно отступать на шаг назад, чтобы не обжечься.

Но не они, не бедняки, обреченные не только в жизни, но и в смерти. Их костёр — это жреческий факел, грубо впивающийся в омертвевшую кожу, не очищая, но уродуя тело безобразными ожогами. Их последний приют — ледяная, сырая, грязная почва, лишь едва прикрывающая бренные останки жертв дворянских амбиций.

Войне никогда не хватает человеческих смертей.

*****

К середине третьего дня путешествия Забель въехала в лагерь близ стен Агиса, родового замка дирацийских графов, облюбовавшего левый берег Малой Матушки почти на самом западном краю владения. Одиннадцатая сотня отстала по дороге, сославшись на необходимость занять позиции у слияния рек, но зато взамен герцогиня встретила десяток из седьмой пехотной, как раз патрулирующий окрестности.

Красавица Риан, конечно же, не избежала заинтересованных взглядов, но уж кто-кто, а она от внимания ничуть не страдала. Она им наслаждалась.

Центр армии Северного Приграничья не так уж и впечатлял. Тут всего было порядка четырёхсот человек — за месяцы вдали от родного дома Забель успела научиться подсчитывать дымы, знамёна и палатки. Причём, судя по вездесущим гербам, то бросающимся в глаза в толпе, то реющим на шпилях шатров, здесь в основном собралась дирацийская знать, кажется, недостаточно хорошая для того, чтобы участвовать в войне Дарена Архина. Хотя, в самом-то деле, Забель мало что смыслила в боевых действиях.

Однако, среди этой знати были и её родственники. Ведь леди Ленора Сиакер происходила из бедного и гордого дирацийского дома, и её братья, племянники и кузены наверняка тоже прибыли на зов северного герцога. Забель не знала о них ничего, кроме фамилии, и, по правде сказать, не желала ничего узнавать.

Уже подъезжая к воротам замка, оставив сопровождающих позади, герцогиня неожиданно разглядела в мужчине, скачущему навстречу ей через подъёмный мост, знакомое лицо. Очень-очень знакомое, бородатое с одной и совершенно лысое с другой.

Вот кого она по-настоящему была рада видеть.

— Приветствую, леди Эрин, — поздоровался Бердыш, остановив коня перед ней. — Решили навестить наши гостеприимные хоромы? Милости просим, но предупреждаю сразу: пиво тут дрянное.

Даан несколько осунулся с их последней встречи, но зато его борода стала гуще, улыбка белоснежнее, а глаза ехидней. В нём всегда чувствовалась стать, но теперь словно прибавилось зрелости и мудрости. Поправка: чувствовалась, пока он не ввернул свою очередную глупую шутку.

— Я тоже рада встрече, сэр Илим.

От её укола он болезненно поморщился. Но тут же напустил на себя глубокомысленный, благородный вид, вложив руку в колоссальные заросли возле подбородка.

— Какими судьбами у нас? — спросил он, но вдруг внезапно опасливо обернулся, как будто ища кого-то в тёмном проёме ворот, и столь же резко повернулся обратно.

Не успела Забель даже рта открыть, как он дёрнулся, припадая к гриве коня и едва ли не шевеля ушами. Наверное, слух у него был тоньше, потому что герцогиня ничего не слышала.

— Нет! — громко зашептал он. — Ничего не рассказывай! Мне надо торопиться. С этой чехардой отрядов Сейлан вконец озверела! Стоит только попасться ей…

Бердыш приблизился к девушке, нагнувшись в седле и задрав голову: Забель была выше его не только по статусу.

— Не говори ей, что видела меня, прошу тебя! — взмолился рыцарь. — Хотя бы до завтра!

— До завтра? — только и смогла выдавить из себя герцогиня.

— Да, до завтра. Завтра мы уедем в Айвер.

Забель, конечно, знала, что баронесса Илим своевольна и эксцентрична, но чтобы так запугать чрезвычайно сильного и опытного рыцаря?

Кажется, у Риан есть достойная соперница.

*****

Леди Эрин взбежала по крутой винтовой лестнице, едва не сбив с ног стража на проходе в коридор. Воин было напрягся, но, заметив синюю звезду на её одежде, покорно отступил в сторону, открывая путь к сердцу всей архиновской империи.

В кабинет Дарена.

Забель, промедлив у двери секунды две, но всё же решив не стучаться, потянула ручку на себя и вошла внутрь, не как просительница, а как член того же рода, полноценный и всевластный. По крайней мере, ей горячо хотелось такой быть.

В комнате, расположившейся на углу донжона и оттого залитой светом сразу через два роскошных остеклённых окна, совсем не было пусто. Хозяин сейчас сидел на стуле, закинув левую ногу на невысокую скамейку, и втирал в голень какую-то едкую мазь, источающую травянистый алкогольный дурман. Невзрачный, немного сутулый юноша — вроде бы его звали Гедрик? — что-то рассказывал старому герцогу, но в потоке его речи Забель разобрала только «вторая линия», «реквизиции» и «ротация». Понятных же ещё и по смыслу слов было ещё меньше.

Забель собиралась занять стратегическую позицию у стены, чтобы дождаться окончания доклада, но Дарен бросил на юношу короткий взгляд из-под кустистых бровей, и тот немедленно поклонился и вышел из кабинета. Девушка, поёжившись под тяжестью единственного серого глаза, бочком скользнула к письменному столу и уселась на краешек кресла напротив лорда, благочестиво сложив руки на коленях.

Владыка Северного Приграничья молчал, вызывая у неё, законной супруги главы дома Эрин, парализующую, невыразимую тревогу, щекочущую сзади рёбра и стекающую по спине влажными дорожками.

Но Забель уже приехала сюда и уезжать от испуга никогда бы не стала.

— Как продвигается кампания? — дворянка решила начать с нейтрального вопроса, чтобы наконец собраться с мыслями и озвучить Идею чуточку позже.

Самую чуточку позже.

— И тебе доброго дня, Забель, — усмехнулся в бороду герцог, скрыв за штаниной свою хромоту и выпрямившись на стуле. — Как идёт кампания? Пожалуй, неплохо. Мои оппоненты оправдывают все ожидания.

Девушка покраснела до корней волос, сжав плечи и опустив голову. Как она могла только забыть о той науке, что так усердно вбивала в неё мать? Забель до сих пор помнила тот щелчок распрямляющегося кожаного пояса в руках нахмуренной родительницы и могла поклясться всеми богами сразу, что сейчас снова его услышала.

— Простите… — едва выдавила она из себя. — Дело в том, что…

Дарен не торопил её, пока она пыталась правильно уложить в рту язык, ставший неожиданно вялым и огромным. Он упёр кулак в ухо, с лёгким прищуром наблюдая за мучениями посетительницы.

«Я обладаю всей полнотой герцогской власти!». Конечно. Разумеется. Само собой. А Рейн Холтир — граф Дирации, владелец этого самого замка и этого самого кабинета.

Забель до бесконечно чёрной вспышки зажмурила веки, впиваясь ногтями в мягкую плоть ладоней. И резко вскинулась, взмахнув тёмно-каштановыми прядями и устремив свой взор точно в уцелевший левый зрачок старого лорда.

— Дарен! — распорядилась герцогиня. — Мне нужны ресурсы, чтобы основать Орден Милосердия. И нужны люди.

И Дарен Архин, как эмерит, беспрекословно повиновался её воле. Такова обязанность нижестоящих членов благородного дома.

*****

Есть много тех, кто лишён заботы, поддержки, сочувствия. Есть много обездоленных, увечных, изнурённых. Есть много нищих, беззащитных, потерявших надежду.

Есть много лишних, совершенно лишних людей в этом безразличном мире.

Невыносима судьба крестьян, попавших без вины в горнило войны, сгоревших вместе со своими жилищами и посевами. Несладка доля горожан, ремесленников, торговцев, потерявших свой скудный заработок, вынужденных голодать среди холодных камней улиц и зданий. Печальна участь мужей, сыновей, отцов и братьев, взявших в руки мечи, щиты и копья, навсегда распрощавшихся с жизнью на безвестных просторах далёкой чужбины.

Но есть и те, кто обречён даже в самые тучные, самые мирные годы. Обречён не бедностью, не здоровьем, не уродством. Нет, вовсе нет. Они обречены одной только политической необходимостью.

Младшие дочери, незавидные невесты, на приданое которых у благородной семьи не хватило денег, не нужные никому и нигде. Стоит им достичь шестнадцати годов, их выбрасывают за порог, как надоевших щенков дурной породы, за бесценок продавая безземельным рыцарям, купцам, оружейникам.

Старший сын наследует власть. Младший сын славит имя рода службой. Старшая дочь скрепляет союзы. Так оно всегда было, так оно всегда будет.

Но не младшая.

Она не нужна никому.

Очень повезёт, если знатная дама обратит на неё свое благосклонное внимание, примет в свой круг, как элегантную, прелестную фрейлину. Но мало, очень мало шансов выделиться среди сотен других младших дочерей, точно так же обречённых и точно так же отчаявшихся.

Забель никогда не грозила такая беда. Ей никогда не доводилось быть знакомой с этой трагедией. У неё не было подруг, кроме Марики, не было фрейлин, кроме Марики, не было приятельниц, кроме Марики. Но это не значит, что она ничего не знала.

Никому не интересны страдания юных девушек, против воли и согласия выданных замуж за небогатого, жестокого, мелкого человека. Их проклятия и стенания не записываются в хроники, о них не поются песни и не складываются стихи. Поэты помнят про блеск остриёв и шлемов, про грохот копыт и колыхание плюмажей на ветру. Но они забывают про тихий, невидимый женский плач в уголке чужого дома.

Мимолётная мысль, выросшая из чтения старинной баллады в пропахшем спиртом и известью лазарете, родившаяся Идеей, оформившаяся Планом, ставшая Долгом. Она подарила Забель не только просветление, не только случайное озарение, не только понимание.

Она подарила Забель инструмент с двумя лезвиями. Одно — чтобы осторожно, плавно, аккуратно вскрыть гнойник войны, привнести в ад беспросветной жестокости щепотку добра, каплю любви и сострадания. Второе — чтобы лёгким, изящным взмахом рассечь крепчайший узел несправедливости в участи несчастных людей, с рождения ставших для родителей обузой.

Человек идёт воевать, долгими, бесконечно долгими месяцами проливая на выжженную землю пот и кровь. Льётся в грязь и траву ценнейший ярко-алый эликсир жизни, свой и вражеский, затапливая сёла и нивы, словно осенний ливень. Лишь короткая передышка, чтобы залатать раны, и он снова идёт в бой, снова умирая и убивая, не обещая вернуться.

Человек не может так жить.

Но всегда есть надежда — обман и мечта одновременно. Ведь когда кончается промозглая осень, сходит на нет зимний снег, из-под мёртвой, прелой листвы вопреки всему пробивается новая, свежая зелень, совсем скоро распускающаяся ароматными цветками.

А что, если эти цветы будут ждать человека чуть позади, рядом, у постели после ранения? Что, если помощь нежных, но опытных рук прибудет в самый решающий, переломный момент, когда жизнь его будет висеть над пропастью, когда из рассечённой до самых рёбер груди хлещет кровь, когда грязный наконечник стрелы застревает в плече, когда сломанное бедро навечно пригвождает к земле?

Её Долг — не только вызов всему миру. Это ещё и выход, спасение для тысяч страждущих душ, способных утолить свою тоску и свою боль милосердием к тоске и боли других.

И Забель создаст Орден Милосердной Послушницы, чего бы ей это не стоило.

Потому что никто, кроме неё, не может это сделать.

*****

Когда за герцогиней закрылась дверь, Дарен Архин устало откинулся на спинку стула и задумчиво огладил бороду.

Между многочисленными рамами оконных стёкол билась и жужжала поздняя муха, неведомо как дожившая до поздней осени.

— А я думал, — растерянно и гордо заявил ей всемогущий правитель Северного Приграничья, — что меня уже ничем нельзя удивить.

Всё-таки есть вещи, понять которые невозможно даже за всю жизнь.