Боль.

Иногда она ослепляла, сбивала с ног, прижимала к земле, заставляя корчиться долгими, изнурительно бесконечными минутами, стоило только коснуться омерзительной, пульсирующей, горячей плоти на месте левого глаза. Иногда, при неосторожном движении, она взрывалась яркой, но короткой вспышкой, отдаваясь в плечах и затылке, быстро утихая и забываясь.

Но всегда тлела, днём и ночью, утром и вечером, в тяжком опийном дурмане и винном забытьи, в трезвости и пьянстве, во сне и в бодрости, не умолкая ни на секунду.

Опий? Где он?

Он не мог выпить флакон вечером, не мог ведь? Нет, он точно должен быть здесь, на столике возле мокрой, измятой постели, он точно был, когда дремота одолела явь. Может, он упал? Закатился?

Адан Акус слепо пошарился рукой под кроватью, но встретил только пыль, старую паутину и засохшего клопа. Клятая зима отнимала свет, вынуждая искать единственное сокровище в дрожащих отблесках свечи.

Да где же он?

Адан прополз до стены, с трудом поднимаясь на ноги, цепляясь исхудалыми пальцами за мебель. Почти три месяца между жизнью и смертью высосали из него былую мощь, превратили в дряхлого, искалеченного старика, панически боящегося собственной тени.

Он вышел на бой, чтобы отринуть обвинение в трусости, вышел, чтобы удовлетворить ненасытную жажду славы и побед, вышел в расцвете сил и умений, чтобы покарать заносчивого ублюдка, одним своим существованием лишившего его сладостей двора и королевских милостей. Милостей! Последняя из них — это поместье на берегу Златолефиса, жалкая подачка верному слуге, лишившемуся всего.

Бывший знаменосец побрёл по коридору, опираясь на стену и тщетно вглядываясь в предрассветную темноту. Так, а здесь куда? Он повернул налево или направо? Где он? Мысли путались — нестерпимо хотелось обжигающе-горькой маковой росы, хоть немного убаюкивающей истерзанное тысячей несчастий тело, успокаивающей выскобленный глаз, дарующей наслаждение, свободу, сладость…

ЛЯЗГ!

Адан отпрянул назад, рухнув вниз, сжимаясь в дрожащий, перепуганный комок, обхватывая руками уши в бессмысленной надежде заглушить этот звон, этот скрип, перестать видеть эти искры, жалящие кожу, забыть узкое четырёхгранное лезвие, скрежещущее по кости при каждом новом звяке металла о металл.

Человек, некогда бывший рыцарем, разогнулся на полу, с тревожной опаской вытягивая вперёд пальцы. Ладонь коснулась холодной стали, столь любимой вечность назад, знакомой до единого изгиба, до единого крохотного скола, до единой вмятинки. Кираса. Его прошлые доспехи, нелепо стоявшие в тупике коридора. Драгоценность, гордость, честь. Мусор. Обуза.

Он больше не воин. Больше не рыцарь. Больше не мужчина. Больше не человек. Он шавка, избитая хозяином и уползшая подыхать в канаву, среди вони и нечистот.

Лучше бы он тогда умер.

Ночную рубашку промочил склизкий, ледяной пот, а могучее прежде сердце затрепетало в отощавшей груди, забилось, словно птица в клетке, а глаз снова прострелило болью. Опий! Опий! Где он? Где?

— Ты что тут делаешь? — прошелестел над ним мелодичный голос, осветив всё вокруг — и Акуса, и разбросанную броню, и потемневшие, обшарпанные временем стены.

— Лина! Где он? — ухватился он за соломинку. — Принеси из кладовой ещё!

— Его нет, — ответила демоница, заглядывая в истончившееся, пожелтевшее лицо. — Я спрятала его.

— Где он, Лина? — непонимающе переспросил Адан, переваливаясь на четвереньки. — Где он? Прошу, принеси ещё!

— Его нет, сэр рыцарь. Я его спрятала.

Нечеловеческая злоба придала ему мощи. Великан вскочил на ноги, яростно сметя мразь в сторону, прижав её тщедушную тушку к оконной раме. Но букашка бесстрашно смотрела на него снизу вверх, словно он не был её на две головы выше и стократно сильнее.

— ГДЕ ОН?! — заорал Адан, с грохотом раскатываясь криком по всему дому. — ГДЕ ОН?! ГДЕ?! ВЕРНИ! МНЕ! ЛАУДАНУМ!

— Его нет, — последовал невозмутимый ответ. — Я его спрятала.

Его кулак, окутанный отчаянной, животной яростью, с хрустом впился в дерево стены, стрельнув болью до самого локтя. По костяшкам потекла кровь, но ему не было до этого никакого дела.

— ВЕРНИ ЕГО! — он сжимал её плечо, хрупкое, изящное, мнущее в хватке великана. — ИЛИ Я УБЬЮ ТЕБЯ!

— Попробуй, — устало вздохнула девица. — Но тогда ты не узнаешь, где лауданум.

Адан отпустил её, опустившись на колени и хрипло дыша. Припадок выжал его, как служанка мокрую тряпку, оставив только неутолимый голод внутри, ноющий в глубине живота и никогда не проходящий.

В рыцаре вновь начинало разгораться пламя желания, роковой огонь требования сейчас и только сейчас, обращающий в пепел очевидное, сжигающий дотла разум.

— Ты не животное, Адан, — мягко сказала девушка. — Ты человек. Ты мужчина. Ты рыцарь. Ты воин. Посмотри мне в глаза и скажи: ты хочешь сдохнуть в грязи или умереть достойно, глядя на солнце?

— Я… — выдавил из себя бывший знаменосец. — Я… я не хочу издохнуть, как старый шелудивый пёс. Я хочу жить! Хочу побеждать, хочу сражаться, хочу видеть, как этому ублюдку отрубят голову! Нет! Я сам это сделаю!

— Так сражайся, сэр рыцарь! Вяжите его!

На Акуса навалилось сразу четверо слуг, намертво придавив его к полу. Верёвки быстро опутали его измождённое, усохшее туловище. Судорожно всхлипнув, он едва протолкнул в грудь каплю живительного воздуха и поднял взгляд.

— Кормите его, поите, мойте, не отходите днём и ночью! — распорядилась дворянка. — А кто принесёт ему опия, будет немедленно вздёрнут возле ворот!

— Да, госпожа Лина!

Он не был один. Их было двое, выброшенных и сломанных, как надоевшие игрушки.

Исцеляя, исцеляешься.