Власть дана.

Дана собственной рукой, поднята с земли, взята по праву. По тому единственному, непререкаемому, изначальному праву, что существует в этом мире.

Праву сильного.

Ренен Саннер прошёл по улицам Хойссы огнём и мечом, сбросив мятежников со стен, беспощадно преследуя их в переулках и домах, сокрушая любой намёк на сопротивление непобедимым стальным кулаком.

Простолюдины, какими бы богатыми и отважными не были, не имеют в бою и шанса против аристократов, рождённых войной, вскормлённых войной, выпестованных войной, живущих войной. Их копья и фальшионы бессильно соскальзывали со сверкающих лат, а от ответных ударов трещали их кости, лопались черепа и выпадали внутренности.

Они сами обрекли себя на смерть.

По камням мостовых журчали потоки. Нет, это была не дождевая вода после ливня, не мусор и грязь, смываемые в конце дня, не тающий снег ранней весной. Нет, это была мутная, чёрно-багряная кровь, затопившая непокорный город, кровь сотен и тысяч его жителей, виновных и безвинных, кровь тех людей, кто дерзнул бросить вызов незыблемому порядку и закономерно поплатился.

Хойсса была мертва. Он убил её.

Ренен не щадил никого. Он поклялся в этом. Его войско, разгорячённое яростным штурмом, ломало двери, врывалось внутрь, безжалостно обрывая жизни любого, кто выглядел хоть немного опасным, любого, кто только задумывался схватиться за нож. Остальных они выволакивали на городскую площадь, на пространство перед воротами ситэ или во двор перед донжоном, словом, на любое открытое пространство. Погода была сырая и ветреная, и многие горожане, не успевшие одеться, дрожали не только от ужаса, но и от холода.

Ренен вершил суд, быстрый, неотложный. Обречённым незачем было держаться друг за друга, и они показывали на преступников, стоило только задать вопрос. Некогда было строить виселицы — палачи довольствовались мечами, вспарывая приговорённым глотки.

Но это было давно, чуть за полдень, а теперь на Хойссу наползала скорая темнота. Союзники разъехались по делам, вассалы ушли, исполнив свой долг сполна, а выжившие горожане растворились среди обезлюдевших зданий.

Но Ренен всё ещё был там, перед линиями своих жертв, и приказывал убивать снова и снова. Он был там, хотя уже третий час сидел в скрипучем кресле своего кабинета и бездумно пялился на восемь крошечных стеклянных шариков и два письма.

Одно — душистое, гербовое, элегантное. Второе — клочок бумаги, вырванный из его же книги и испачканный пролитыми чернилами.

Одно — надежда. Второе — возмездие.

Власть дана собственными руками. Но ни надежду, ни возмездие Ренен не взял сам. Две милости, брошенные ему, как тощему облезлому псу. Два дара, которые он не заслужил.

— А это что? — спросила надежда, покатав в изящной ладони стеклянное маковое зёрнышко с тёмно-коричневой пылинкой внутри.

Граф проморгался, вынырнув из пучины долга, насилия и гордости, и перевёл взгляд на девушку.

Пития Мейр приехала в его лагерь позавчера, но зашла в город только тогда, когда уже убрали кровь и трупы. На главной улице. Иначе бы пришлось везти её в карете или с завязанными глазами. Сестра лонканского герцога прибыла в мёртвую Хойссу, чтобы остаться здесь.

Навсегда.

— Пчелиный яд, — ответил Ренен, сжимая в руках второе письмо, измятое его тревогой, столь неожиданное и невероятное.

Этой записки не должно было быть в его мире.

— Пчелиный яд? — по-детски удивилась будущая графиня. — Как интересно! Но зачем он нужен?

Лорд Саннер и сам хотел это узнать. И заодно крепко пожать шею господину М.Э.

Верёвкой.