Тристид уже почти оправилась от вчерашней внезапной хвори. Неудивительно — как наперебой заверяли лекари, всему виной было одно лишь нервное напряжение.

Она была не согласна. Не было ещё в её жизни большего спокойствия, чем в тот знаменательный миг, когда она крепко держала за волосы собственного отца. В ту секунду мир замер, остановился в великолепном ничто, и само время перестало существовать. Не могла же она после этого попросту рухнуть в обморок, как изнеженная барышня при виде крови?

Её деяние свершило чудо.

Сегодня очередной совет начался с самого утра, и Тристид даже немного опоздала. Она в сердцах пообещала выпороть нерадивую фрейлину, что так медлительно делала королевскую причёску. До наказания, впрочем, дело не дошло — королева так торопилась, что быстро об этом позабыла.

В зале собралось десять знатнейших аристократов, десять богатых, влиятельных лордов. Десять измотанных, невыспавшихся, сонных людей, ещё вчера совершенно павших духом. Сегодня же они были куда злее. И опаснее.

Когда Тристид взглянула на отца, то обомлела на месте, едва удержавшись, чтобы позорно не расплескать по полу свою челюсть.

Аарон Тиалес счастливо улыбался, не обращая ни малейшего внимания на опухший и перевязанный нос.

Нет, бывало, он улыбался и раньше. Но тогда это было перед лицами политических партнёров и оппонентов, на публику, ради доверия или ради обмана, превосходно, но искусственно, безупречно, но фальшиво.

Тристид единственная здесь знала об этом. Ведь герцог Алленции никогда не улыбался в кругу семьи.

Но сейчас…

Он улыбался именно ей…

— Ваше величество, — уважительно поклонился новоприбывший. — Прошу прощения за мою бесцеремонность, но дело совсем не терпит отлагательств. Я Фенас из дома Мейр, брат Лепида.

Поведение отца так ошарашило королеву, что она не смогла выдавить из себя ни слова, лишь глупо моргая в ответ.

— Он припёрся вчера, уже ночью, и притащил с собой триста человек, — спас её раздражённый чем-то Ренен Саннер. — Эти воины нужны были нам еще два месяца назад!

— Они и были бы, если б кое-кто не умудрился потерять клятую сотню разбойных рыцарей у себя под окном! — Фенас возмутился и повернулся к графу Хойссы, бывшему дому Мейр соседом по владению. — Они же к нам побежали!

Тристид, воспользовавшись их перепалкой, присела за стол и подозвала слугу — есть хотелось жутко, завтрак-то она пропустила. Кеньар, видимо, отлично вышколил свою прислугу, так как она даже не успела толком задуматься о желаемом блюде, а оно уже само собой очутилось перед ней.

Но насладиться мягким хлебом и тягучим, чуть сладковатым сыром королеве было не суждено. Отец, всё также радостно улыбаясь (отчего остальные пугливо отшатывались и нервно ёрзали на стульях), звонко похлопал кончиками пальцев по краю стола и этим прекратил все досужие разговоры.

— Друзья мои! — гнусаво и вдохновенно начал герцог Тиалес, окончательно убеждая всех в своём помешательстве. — Ещё вчера мы полагали, что Дарену Архину удалось загнать нас в ловушку!

Тристид украдкой посмотрела на лица собравшихся. Судя по слегка подёргивающимся губам, они жарко молились, чтобы удар головой, подаренный родной дочерью, прошёл как можно скорее и не оставил нежелательных последствий.

— И мы были правы! — отец продолжал хвастаться своим безумием. — Но всё же ошибались!

Лишь бы это был сон, лишь бы это был сон… Пусть он снова станет холодным, пусть станет равнодушным, суровым, контролирующим. Но снова будет надёжным, будет опорой, нерушимым столпом доверия. Пожалуйста! Разве она многого просит?

— Мы не сможем переиграть Архина на его поле! У него много воинов, они лучше, дисциплинированней, тренированней наших, у него повсюду глаза и уши, а в его суме золото всегда доверху! Но! Никогда ещё один человек не мог тягаться с десятью! Наша сила не в мечах, не в монетах, не в стратегии. Нет. Наша сила в единстве! Пока мы ничего не можем сказать, пока ничего не можем противопоставить северу, от нас будут отворачиваться. Пока мы не будем едины, пока не будем уверены в себе, нам его не одолеть. И потому…

Отец обвёл союзников победным взглядом.

— Вспомните! Это мы здесь трон, мы здесь власть! Мы! Здесь! Закон!

И тут Тристид поняла, о чём он говорит. Кажется, она даже поняла, почему он улыбается. И ей стало страшно. Страшно, как никогда прежде. Её парализовало на месте чудовищным осознанием.

Это была не радость.

Это была бравада отчаяния.

— И что ты предлагаешь, Аарон? — спросил кто-то, и его голос донёсся до её слуха словно издалека, откуда-то из глубин Сциона, из-под толщи серой, даже в конце лета леденяще холодной воды.

…

Ещё до суда она вынесла приговор, кровавыми чернилами вписав его на гербовую бумагу.

Потому что другого пути не было.