Едва заполучив в руки крепость, Реленор тут же потерял к ней всяческий интерес и умчался прочь, чуть ли не в одиночку.

А разгребать это всё кому?

Ниалу? Нет, ему только-только шестнадцать стукнуло, ещё первый пух над губой не вырос — куда ему командовать? Младшенький, конечно, здорово в бою отличился и даже обзавёлся первым шрамом. Вернее, обзаведётся, когда ожог затянется. Ладно бы ещё от пламени, но как только он умудрился попасть под известь? Двое его воинов там же и остались, а этот целёхонек!

Если не обращать внимания на левую руку.

Нет, всё разгребать пришлось Мейве, самому опытному, самому уважаемому, самому надёжному. Да с чего это вдруг? Дайте меч длинный и коня удалого и бросьте против сотни — Мейве справится. А бумаги? А отчёты? А потери? За какие грехи это ему одному? Он что, рыжий, что ли?

Ой, действительно…

Ноулан-больше-не-весёлый изо всех сил старался сохранять незыблемость лица, выслушивая очередной доклад очередного десятника. Жаль, что люди, пошедшие в лобовую атаку вместе с Реленором, отчитались первыми. У них всё было быстро, строго, чётко, исключительно по существу.

А эти?

Сэр Ноулан, у меня в отряде износились доспехи. Сэр Ноулан, у меня трое споткнулись и вывихнули лодыжку. Сэр Ноулан, у меня одному воину на голову упал камень, и теперь он считает себя коровой, мычит и ест траву.

За что? За что такие мучения? Он ведь хорошо вёл себя весь год!

Мейве про себя поклялся, что больше не будет пить, обжираться и надоедать женщинам. Хотя бы сегодня. Может, тогда Ушедшие смилуются над ним?

— Милорд? — спросил у него рыцарь-десятник, неловко мнущий в руках еле-еле начерканный доклад. Докладу не хватало грамотности, ровности строк и нормальной подписи — этот крест совсем на замену не годился.

— Я тебя услышал, Гаррет, можешь идти, — отпустил его Мейве и, воспользовавшись осознанием выполненной работы, со стоном уронил голову на стол, щедро усыпанный мятой бумагой и засохшими хлебными крошками.

По всему выходило, что у стен Пайорда лефецкое войско оставило девяносто восемь человек, в основном павших в самоубийственном лобовом штурме. Не все из них погибли, но обратно в строй могли встать — отнюдь не скоро — всего восемь-десять везунчиков.

Осаждённые же потеряли двести тридцать воинов, но погибшими только около семидесяти. Большинство из них неудачно заняло привратные башни, и теперь их нужно было вытаскивать из-под обломков. Остальных же взяли в плен, и Мейве совершенно не представлял, что с ними делать.

Кого-то, разумеется, можно было вернуть семье. В округе хватало горделивых дворян, что отказались открывать ворота своих замков, и их младшие дети вполне могли послужить предметом торга. Но вот в чём беда — гарнизон Пайорда на три четверти состоял из ополченцев, и с них брать было нечего.

Разве что заставить восстановить разрушенные башни — но для этого нужны были мастера, время, деньги и желание этим заниматься, а у него не было не то что первого, второго и третьего, но даже четвёртого.

Так что Мейве приказал изъять у них оружие и какую-никакую броню и милостиво раздать пленных наиболее отличившимся лефецийцам. Пусть уже подчинённые пытаются выудить у нищей родни старые простыни в обмен на мужей, сыновей и братьев.

Битва за Пайорд закончилась два дня назад, но война для Мейве только начиналась. Его личная война, без громких побед и хитроумных манёвров, лишь медленное, вдумчивое покорение захваченной земли.

Ох, и почему только его не придавило обломком во время штурма?

*****

Дарен уютно расположился в кабинете бывшего замка дирацийского графа, престарелого Рейна Холтира. Хозяин окрестных каменистых земель, редких лесов и холодных ручьёв ничуть не возражал против такой наглости. Потому что его никто не спрашивал.

Дарен не спеша разгребал очередную кипу важнейших бумаг: отчётов, смет, писем и экономических анализов. Ничего непривычного, ничего такого, что утомляет, раздражает, пугает неизвестностью, нет. Владыке Севера всё это было давно и хорошо знакомо.

Противостояние у стен Моппета пока зашло в неразрешимый тупик. Его армия рассредоточилась по равнинам Ренниции, заняла оставшиеся в тылу замки и поместья, укрепила броды, мосты и переправы, взяла знатных заложников и наложила руки на зернохранилища и склады недальновидного Кеньара и его вассалов. Среди скал Дирации можно было спрятать и втрое больше людей, чем было у Дарена, выстроить надёжнейшую сеть узлов обороны и без лишних тревог пересидеть в поле почти любого противника.

Конечно, у подобной стратегии были и подводные камни. Она требовала предельной осторожности, едва ли не параноидальной бдительности за шевелениями противника, чтобы в мгновение ока собрать распылённые силы в кулак и сойтись с вражеским войском в прямом бою таким же единым строем. Но сотни были почти самостоятельны, готовы к любой схватке, даже против вдвое, втрое превосходящего врага, а командовали ими только самые одарённые и преданные люди. Дарен уже отблагодарил их большим, чем они могли надеяться, а после победы наградил бы большим, чем они могли бы мечтать.

У Тиалеса же были деньги, но не было структуры. Он был вынужден стоять под стенами Моппета, стянув все силы воедино, и медленно разорять округу, даже стараясь изо всех сил подвозить припасы из тыла. Впрочем, подконтрольная северянам часть Ренниции тоже стремительно пустела — испуганные войной крестьяне бежали на восток, пользуясь тем, что их лорды волновались в первую очередь о собственном пленении, а не о беглой черни.

Гонцы Дарена загоняли своих лошадей, но упорно доставляли тысячи его приказов по всей обширной территории. Его послушная, вымуштрованная армия стремительно повиновалась его словам, то щекоча южан ловкими и осторожными уколами, то заманивая их отряды в засады и ловушки, то подрубая глиняные ноги алленцийскому исполину нападениями на обозы в глубоком тылу.

Дарен был нигде и повсюду, планомерно подавляя врагов колоссальным превосходством в любой стычке и в любой атаке. Даже учитывая то, что в общем он оставался в меньшинстве. Особенно учитывая.

Но сам лорд Архин располагался в Агисе — «столице» Дирации — совсем не просто так. Отсюда было не столь удобно командовать армией, нельзя было лично контролировать рубежи обороны и надёжно перекрывать орде южан дорогу на Кустодиан. Однако именно здесь можно было держать друзей близко.

А врагов ещё ближе.

— Ваша светлость! — выплюнул из себя господин Доран Ритт, негласный лидер баронского сборища, заточённого между Фарнессом и Кустодианом. — Ваши сорок дней вышли сегодня! Теперь нас больше не связывают вассальные обязательства, и мы сообщаем, что ваши дела нас больше не интересуют! Мы уходим и просим не беспокоить нас до следующего года!

Разумеется, они уходили. Они панически боялись власти сильных, страшились и Архина, и Тиалеса. Королевская амнистия длиной в месяц вселила в них надежду на избавление от неминуемой гибели между жерновами мельницы, но они забыли о естественном праве сюзерена.

Праве на сорок дней войны.

И теперь они в ужасе бежали, как крысы из горящего амбара, молясь о том, что корона забудет о просрочке.

Вот только беспокоится надо было не о короне.

— Конечно, Доран, — спокойно ответил барону герцог Северного Приграничья, ни на миг не отрываясь от чтения доклада о снаряжении шестой сотни. — Ваш долг исполнен, и вы полностью вольны распоряжаться своим временем, как только вам заблагорассудится. Полагаю, платой за участие в войне вы не интересуетесь?

— Мы не безродные наёмники, чтобы гибнуть в сражении за золото и рыть выгребные ямы, — горделивый барон задрал подбородок, продемонстрировав Дарену едва заросшую волосами шею, признак юности и юношеской же глупости. — Нас ждёт земля, хранить которую мы клялись.

— Любопытно спросить, — герцог скрыл в бороде насмешливую ухмылку, всё так же не поднимая на собеседника занятого бумагой взгляда, — кого вы подразумеваете под словом «мы»?

— Мы — это все, кроме леди Илим и барона Эсси. Внутренние баронства, Арданур, Северная Ренниция и остальные.

Доран Ритт, очевидно, был очень горд собой. Он, видимо, искренне полагал, что сумел подбить десятки вассалов дома Эрин на отречение от войны сюзерена и что это приведёт к неизбежному поражению ненавистного Архина, оставшегося в одиночестве.

Вот только Дарену не нужны были своевольные аристократы в его армии. Он нуждался не в вассалах, а в деньгах, деньгах и деньгах на содержание постоянной, всемогущей и абсолютно подконтрольной силы, состоящей из людей низкого происхождения, людей бедных и обездоленных, но амбициозных. Из тех людей, чья жизнь и чьё благополучие зависели только от воли господина.

Дарен позволил им уйти, уйти свободно и без опаски. Но большинство из них до самого последнего момента так и не поймёт, что в Северном Приграничье власть определяется богатством, а богатство заключается не в плодородии земель.

Они не прошли проверку, а значит, они потеряли право жиреть с золотой жилы, по капле созданной Дареном. Они радостно вкладывали доходы в сонмы мастерских, кузниц, стеклодувных цехов, лесопилок и водяных мельниц, возникающих по всему герцогству подобно грибам после дождя.

Вот только никто не знал, что добровольно совал руку по локоть в безжалостный капкан.

И через несколько лет «независимых» владений в Северном Приграничье станет куда меньше.

*****

Коналл был рад вновь оказаться на поле брани. Да, он был уже совсем не тем могучим, опытным воином, машиной для убийств себе подобных, каким помнил себя в триумфальном походе по Ренниции двадцать три года назад.

Он сгорбился, отощал, покрылся коричневатыми старческими пятнами, а на его костлявой голове почти не осталось жидких седых волос. Он больше не чувствовал в немощном теле былой силы, и все без исключения суставы омерзительно ныли после прохладных осенних ночей на жёсткой деревянной лавке.

Но Коналл всё ещё мог держать клинок, а значит, ещё мог выпустить кишки нерадивому южанину.

Кустодиан теперь хранил другой кастелян, моложе и бодрее, а старому волку дома Эрин даровали счастье умереть в достойном бою. В безрассудной, горячей, молодой конной сшибке, с копьём наперевес, в вихре развевающихся плюмажей, в лавине сверкающей стали.

Но пока… Пока что он должен был жить, направлять талантливых, но зелёных, учить их сложному, тяжёлому ремеслу. Науке войны.

Коналл притаился за стволом раскидистого дуба, прижался впалым животом к его грубой коре, задержав дыхание и изо всех сил напрягая слух. Приближались южане.

Они надеялись захватить брод, удобное место для переправы через один из многочисленных притоков Матушки. Речку можно было перебросить и камнем, не то что стрелой, но гружённые телеги и конница не любят топких берегов, и приятный глазу сухой участок давно интересовал врага.

Как же хорошо, что северяне здесь поскупились на охрану!

Коналлу стоило больших трудов убедить южан в безопасности и безнаказанности удара. Они быстро учились на своих поражениях. Но его опыт снова взял верх над их осторожностью.

Вооружённая колонна, судя по шуму, уже зашла в неглубокое русло, под стрелами скромного гарнизона деревянной башенки преодолевая течение, и тогда кровожадный старик понял, что пора захлопнуть ловушку.

— Сияние! — надтреснуто и хрипло заорал он во всю мощь своего голоса, пробуждая от спячки десятки тихих и незаметных холмиков, кустов и камней, заставляя дубовую рощицу ожить и ощетиниться острыми лезвиями.

Через минуту он уже схлестнулся со строем южан, ведя свой строй на приступ. Две волны столкнулись с протяжным металлическим стоном, злобная и растерянная, яростная и обречённая, превосходящая и ничтожная.

Коналл не сражался как человек. Он дрался как зверь, терзая врага, неистово вгрызаясь в стену щитов, диким рыком вселяя в сердца алленцийцев ужас и отчаяние.

В доспехе не видно старческой кожи. Сталь скрывает дряхлость, маскирует узловатые пальцы и лысеющую голову, прячет слабость и внушает уважение. А боевого задора у него было на троих молодых.

Коналл вцепился руками в край разукрашенного щита рыцаря с белой перевязью на гербе сюрко. Презрев боль от пары сломанных вражескими мечами пальцев, он дёрнул щит влево, вправо, на себя, всем весом выдернув несчастного из гущи союзников, лишая его зашиты строя, а строй — целостности. Северяне с удвоенным наслаждением врубились в брешь, оттесняя противника в воду, заставляя скользить по мокрым камням, терять равновесие, падать и умирать.

Бывший кастелян, безумно оскалившись, поднял забрало шлема, свободно всмотревшись в глазную щель поверженного рыцаря с белой перевязью. Враг пыхтел и стонал, немного дёргаясь, но Коналл навалился на него сверху и от души приложил его в лицо бронированным локтем. Двумя-тремя целыми пальцами затруднительно было доставать мизерикорд, но сдачу старик посчитал очевидной.

Короткая схватка уже была выиграна. Южане, с трудом отбиваясь от хохочущих во всю глотку и алчущих крови северян, смогли отступить на другой берег, щедро поливая ругательствами всё на свете, и начали стремительно разбегаться. На переправе осталось только два десятка тел, живых и мёртвых, и вниз по течению потянулся бледно-красный шлейф.

Коналл родился в грязи, среди соломы и свиней. Но умрет доблестно, на коне и с копьём. Умрёт как дворянин.

*****

Костёр.

Пламя безжалостно поедает мёртвую плоть, скользит сине-оранжевыми языками по одежде, обугливает кожу, впивается в недвижные черты лица. Медленно, очень медленно огонь очищает погибшего человека, освобождая его душу от земных уз, но все слёзы прощания не могут затушить его.

Рано или поздно костёр ждёт каждого из смертных.

Дарен равнодушно стоял на порывистом и холодном ветру возле горящего покойника, не обращая внимания на редкие капли, падающие с пасмурного, серо-стального неба. На его лице застыла каменная маска безразличия. Ни скорби, ни сочувствия, ни жалости.

Настоящий воин не нуждается в горе. А Дарен не хотел предавать память о надёжном, верном соратнике.

Война пожирает своих любимых детей. Людей, рождённых воевать, убивать и умирать. Людей, рождённых в тепле и благости, откормленных и обученных, но ради единственной цели — безвестно сгинуть в одном из тысячи бесславных боёв на далёкой чужбине. Людей, чьей платой за жизнь является только смерть.

Дарен был готов убить сотни таких людей, чтобы в будущем ни одному ребёнку не приказывали жить, чтобы умереть.

Старый герцог не впервые хоронил друзей. Он прошёл через войны, через боль, страдания и болезни, через феерические победы и катастрофические поражения. Он видел многое, и многое видело его. Он без тени сомнения распоряжался чужими судьбами, калеча, извращая и обрывая их ради собственной выгоды.

Он ковал власть, низвергал сильных и превозносил слабых, создавал из ничего то, о чём не знал сам, и никогда не отступал от заданной цели.

В жизни Дарена Архина не было места сантиментам и слезам.

Но он знал, что пламени, объявшему гору мертвецов после разгрома вражеского войска, обрадуется куда больше, чем погребальному костру брата по оружию.

И потому владыка Севера не проигрывал.

*****

— Дарен, это безумие! — Кай обхватил голову руками и начал выдирать себе волосы. — Даже для тебя! Даже для меня! Это бред, помешательство, глупость, сумасшествие! Это невозможно!

Первые лодки уже отчалили от берега, забирая с собой слуг, маркитанток, пажей и всех прочих, кто предпочитал держать в руках столовый нож, а не острый метровый клинок. Воины же расположились спиной к реке, плотными цепями рассредоточившись вокруг скромных причалов, и зорко высматривали любое шевеление врага.

Северное войско начинало свой исход с занятого чудом четыре недели назад южного берега Лефиса.

— Это возможно, — спокойно ответил Дарен, не позволяя губам разъехаться в задорной мальчишеской ухмылке.

Он был в своей стихии. В хаосе случайностей, тщательно контролируемых изощрённым умом, в вихре возможностей, подкреплённых запасными ходами и запасными ходами для запасных ходов.

— Ты сам себя слышишь? — обычно безрассудный Эрин сегодня чуть ли не плакал от осознания своей сдержанности и благоразумия. — Так не бывает! Никто так не делает! Потому что это НЕВОЗМОЖНО!

Блондин едва не перешёл на крик, но вовремя одёрнул себя. Ренницийские разведчики осторожно наблюдали за ними издалека, и дарить им демонстрацию разлада и отчаяния Кай явно постеснялся.

— Это возможно, — повторил Дарен, ничуть не меняясь в лице. — Это возможно, и мы это сделаем.

— И как? — несчастный будущий герцог окончательно опустил руки в борьбе с сумасбродством друга. — Ты думаешь, что чудо свершится снова? Никто не верил, что мы осадим Кустодиан с юга — и мы осадили. Никто не верил, что ты с кучкой отморозков прорвёшься через южные ворота чуть ли не до самого донжона — но ты пробился, загнал ренницийцев обратно в их норы и даже вышел невредимым. Но три чуда подряд? Ты же у нас циничный и расчётливый, а не я! Почему я должен тебя отговаривать?

— Ты и не должен, — Дарен окинул его покровительственным взором. — Всё уже случилось, и ни ты, ни я уже не способны обернуть приказы вспять. Те лорды уже согласились с моим решением, а до мнения остальных — и тебя тоже — уже никому нет дела.

— О чем ты? — удивился Кай, настороженно замерев в середине попытки набрать в грудь побольше воздуха для новой напыщенной речи.

— Моё предложение уже исполнено. Катапульта заряжена. Осталось только дождаться нужного момента и нажать на рычаг.

Глаза Эрина округлились, став похожими на две только что отчеканенные монеты, а челюсть бестолково отвисла. До него наконец дошло понимание.

— Мы умрём… — прошептал он. — Все… умрём…

— От тебя нужно кое-что, — властно надавил Дарен, схватив друга за плечо и как следует встряхнув для обретения прежней ясности во взгляде. — Понимаешь, они боятся нас. Они не верят, что мы просто уйдём. Они уже обожглись и не примут вызов на наших условиях. Поэтому они не идут сейчас в Кустодиан. Поэтому не пытаются сбросить нас в реку. Нас хранят не только кусты и обрывы, но и страх. Страх перед нашей непредсказуемостью. И ты должен затянуть переправу до вечера, до самой темноты. Ты должен скрыть от их глаз, что на лодках нас будет меньше, чем прежде было в лагере. Пусть некоторые до кораблей и назад катаются дважды или трижды, но стоя туда и лёжа обратно. Но помни: к заходу солнца на этом берегу не должно остаться ни единого северянина.

— А ты? — растерянно уточнил потрясённый Кай.

— А я останусь. Потому что я уже превратил два безумства в триумф. И сегодня сделаю то же с третьим.

Всё должно было пройти по плану.

*****

Ночь темна.

Закатные сумерки скрыли в туманных, расплывчатых очертаниях последнее отправление лодок. Нельзя было тянуть слишком долго — переправляться во мраке через непредсказуемый Лефис было слишком опасно.

Но их задача выполнена, и больше они Дарену были не нужны.

Войско ренницийцев, проводив глазами отчаливающих северян, выдохнуло от облегчения раньше, чем окончательно сгустилась темнота. Вечер не располагал к излишней бодрости и рвению, но их командиры, по-видимому, были не прочь позволить людям расслабиться в тёплых и мягких кроватях Кустодиана после стремительного марша.

Они бы вошли в цитадель и раньше, при свете дня, но воины Северного Приграничья выдвигались вперёд при любом подозрении на движение разведывательного отряда, и граф Кеньар закономерно опасался пробовать их на зубок.

Очень зря.

Так или иначе, теперь колонна Ренниции величественным шагом освободителя вливалась в обожжённые ворота легендарной крепости, разом восполняя все потери гарнизона. Их было замечательно видно с позиции Дарена — неприметной лёжки на заросшем густой растительностью холме. Видны их свежие, стройные ряды, освещённые светом масляных фонарей, видна их бравада, видна их радость бескровной и стремительной победы.

Невидимый даже для самых зорких глаз, граф Фарнесса видел их лучезарное шествие — и короткую заминку возле некогда захваченной им башни моста. Видел их роковую беспечность.

Впрочем, сложно их винить. Башня действительно выглядела покинутой и разграбленной, а желающих лезть в потёмках по отвесной стене к высокому входу редко бывает много.

Они прошли мимо, неся свет победы потерявшим всякую надежду и совершенно павшим духом товарищам по оружию, прошли по мосту сотнями ног, предвкушая скорые схватки на полях к северу от Лефиса, сладкие и кровавые удары великолепных волн закованной в сталь рыцарской конницы.

Они прошли мимо, обрекая себя на медленную гибель.

Но немало ренницийцев осталось в брошенном северянами лагере, жадно осваивая немногочисленное имущество, забытое при отступлении. Они расположились на ночлег, очевидно, собираясь утром как следует прочесать окрестности и убедиться в отсутствии ловушек, засад и потайных отрядов. Вот только было их не так уж и много — от силы сотни две-три.

Дарена не интересовала численность этой части вражеского войска. Его интересовало наличие в ней самого графа Кеньара.

И Дарен ждал, терпеливо дожидался нужного момента, преодолевая сонливость и ночной холод. Дело было куда важнее некоторого неудобства.

Он удовлетворённо отбросил в сторону ставшую бесполезной страховку наиболее уязвимого места в своей безумной идее. Южане оказались так же слепы, как он рассчитывал.

Неудивительно.

Ночь текла долго. Малиновое солнце скрылось за другим берегом Сциона, отдавая мир во власть сонма звёзд. Мириады сверкающих точек незаметно вынырнули из-за горизонта и, прошествовав по небу, скрылись на другой стороне, вновь препоручая землю лучам вечного светила.

Дарен не смотрел наверх. Его глаза неотрывно следили за едва заметными тенями, проскальзывающими под сенью злосчастной башни.

И когда начался рассвет, он оглушительно задул в боевой рог. И вопли полутораста голодных до алой крови волков Севера вторили его рёву.

Всё шло по плану.

*****

Раннее утро.

20 июня, 120 г Третьей Эры.

Бой скоротечен. Между встречей двух враждебных людей и убийством проходит совсем немного времени. Иногда, в самых редких случаях, сражение может занимать часы, но куда чаще — минуты, даже секунды.

Дарен, позволив себе чуть покряхтеть, поднялся на ноги, надевая на левую руку лямки щита. Утренняя прохлада впивалась в его кожу тысячами ледяных иголок, но гулко бьющее сердце уже разгоняло кровь, посылая по венам опьяняющий жар и дурманя голову предвкушением схватки.

Он бросился вниз по склону, едва успевая смотреть под ноги. Его позиция была не столь близка, как хотелось бы, а его люди уже осветили предрассветный полумрак десятками огненных стрел — масляные фонари под плотной тканью горят долго и незаметно. Северяне были яростны, храбры, упорны и внезапны, но их было чуть ли не вдвое меньше, чем даже оставшихся на южном берегу ренницийцев.

И только полный идиот оставил бы непредсказуемую битву на произвол судьбы. Поэтому Дарен и нёсся вперёд, присоединяя к задору угасающей юности выносливость зрелого воина, забыв о треснутом ребре и презрев горячую струйку, потёкшую по икре из вновь открывшейся раны.

Он перепрыгнул через поваленное подгнившее дерево, оттолкнувшись ногой от выступающего толстого корня, и едва не провалился по колено в огромный муравейник. Но опыт взял своё, и Дарен, опершись на ствол бука правой рукой и едва не ослепнув от боли в повреждённом плече, бросил себя в другую сторону, спасаясь от миллионов разгневанных насекомых.

Он промчался, как вихрь, последнюю сотню метров до полыхающего лагеря Кеньара, где уже вовсю хозяйничали преданнейшие и надёжнейшие воины из дружин приграничных баронств, те самые люди, с которыми Дарен не раз и не два громил разбойные отряды степных дикарей и на которых мог положиться. Они верили его безумию уже третий раз — и уже третий раз собирали кровавый урожай из вражеских черепов.

Граф Фарнесса объявился неожиданно, ворвавшись в поруганное огнём укрепление через прореху в ограде, оказался позади подобия строя ренницийцев, пытающегося изо всех сил выстоять против северных налётчиков, и тут же вытянул крайнего врага вдоль спины спешно выхваченным мечом. Острый клинок рассёк гамбезон и раскроил плоть до самого позвоночника, выпуская наружу множество пульсирующих ярко-алых струек. Мертвец пошатнулся, почти сумев развернуться к убийце, и упал на колени, в последнем усилии тщетно стараясь дотянуться до смертельной раны.

Дарен и северяне мгновенно обхватили обречённый отряд с фланга, зайдя сзади к отчаянно сражающимся воинам. Невыспавшиеся, почти безбронные и неорганизованные, они быстро пали под ударами булав, мечей и топоров, открывая дорогу к сердцу лагеря.

— Вперёд! — объявил триумфатор, подняв к наливающемуся рыжиной небу окровавленное лезвие. — Вперёд! За Сияние! За Север!

— За Сияние! — подхватили разгорячённые соратники, алчно жаждущие смертей, смертей и смертей врагов, и их клич разнёсся по всей округе, объятой пламенем и страхом.

Пленных брать было некогда.

Они промчались по лагерю, сея рок и гибель, перебрасывая ненасытный огонь с палатки на палатку, растаптывая неудержимым напором любое сопротивление, круша кости, перерубая мышцы, перерезая артерии и низводя грозных, тренированных и матёрых людей Кеньара до перепуганных, бегущих и кричащих от ужаса животных.

Пламя и страх низвергли Ренницию сегодня. Пламя и страх обрекли их могучее войско на заточение в стенах Кустодиана. Пламя и страх сгубили лучших из лучших.

И после этого никто не смел бросать Дарену Архину равноценный вызов.

Ведь его план сработал.

*****

Костёр ренницийского войска, пришедшего избавить Кустодиан от осады, постепенно угасал, отравляя воздух едким и плотным дымом, стелющемся по земле. Пожар в лагере неспешно сходил на нет, и некогда красивые и стройные шатры почти полностью прогорели, а раскалённые угли на их месте чадили на всю округу, щедро залитую розоватым светом взошедшего солнца.

Северянам, успевшим собрать богатый кровавый урожай, пришлось расположиться с наветренной стороны, устало и вольготно раскинувшись на мокрой от росы траве. Они провели бессонную, напряжённую ночь, вступили в короткую, но горячую схватку и вышли победителями, а теперь им нужен был отдых.

Хотя бы на полчаса.

Они оттащили от пепелища убитых и раненых — тех, кто не мог ходить, не делая разницы между своими и чужими. Война требует счёта и денег, а оружие, броня и одежда стоят недёшево, и никому не хотелось позволить им пострадать от собственноручно разожжённого огня. Да и было бы вовсе не лишним подсчитать павших.

— Сколько у нас? — спросил Дарен, смахивая со щеки снова проступившие красные капли.

Чересчур шустрый ублюдок успел чиркнуть кончиком клинка между бармицей и наносником.

— Одиннадцать, — вздохнул барон Грейфский, верный вассал и надёжный соратник. — И ещё пятнадцать воевать больше не смогут. По крайней мере в этом году.

— Больше и не нужно, — кивнул триумфатор. — Они выполнили свой долг и совершили свой подвиг. Чего ещё желать?

Барон согласно прикрыл глаза и развалился на сыром пеньке, повесив голову и держась руками за навершие своего меча, упёртого в землю.

— Ещё человек пятьдесят смогут снова встать в строй недели через две-три. Или месяц. Вывихи, переломы, глубокие царапины, ушибы… — он зевнул и потёр высохшие глаза тыльной стороной запястья. — В этой темноте мы чаще падали от кочек под ногами, чем от ударов южан.

— Значит, целых у нас не больше шести десятков, — задумчиво пробормотал Дарен. — Придётся просить помощи у… Кеньар!

— Что? — переспросил его хозяин Грейфа. — Какой Кеньар?

— Граф Ренниции, — пояснил Дарен, плутая в собственных спутанных мыслях и нещадно терзая курчавую бородку, успевшую отрасти с начала весны. — Был он здесь или нет? Лишь бы не сбежал вместе со своими!

— Не знаю, — барон успокоился и, сжавшись в комок от утреннего холода, собрался подремать сидя. — Не видел его в бою.

Триумфатор стремглав бросился к пленным, взятым уже под конец нападения.

Рыцарь, рыцарь, виконт, рыцарь, сын виконта, рыцарь, рыцарь… Да где же?

— Был Кеньар? — спросил у озадаченных дозорных взбудораженный граф. — Был или нет?

Не видели. Не слышали. Не замечали.

Дарен не знал, что сподвигло его на странную, почти абсурдную идею о том, что осторожный и расчётливый Кеньар останется снаружи, а не за безопасными стенами Кустодиана. Но он должен был любой ценой убедиться в этом предположении или опровергнуть его.

— Нет, это невозможно, — прошептал он, замерев перед рядами остывших и обобранных тел. — Такое редко бывает. Не могло же нам повезти в четвёртый раз…

Но ноги сами тянули его к бездыханной фигуре, лежащей ничком под раскидистыми ветвями узловатого бука, фигуре ничтожной, жалкой и обнажённой.

Дарен перевернул покойника на спину.

Мужчина средних лет безвольно перекатился под усилием триумфатора. Рыжеватые волосы с ранней сединой — отращённая до плеч гордость Кеньара — сбились в уродливые колтуны. Его некогда строгие, волевые черты, искажённые в предсмертной агонии, едва проступали из-под омерзительного месива из травы, глины и запёкшейся крови. Пресыщенные битвой северяне волокли его лицом вниз от самого лагеря, даже не озаботившись узнаванием, и, видимо, приметной одежды граф надеть не успел. В рот убитого натолклась сырая земля, по краям перемешанная с грязно-розовой пеной, а глаза заволокло мутной желтовато-чёрной пеленой, так, что невозможно было различить зрачков.

Дарен без лишней брезгливости отодрал пальцами налипшую маску, внимательно рассматривая подробности убийства. Малейший шанс ошибки должен быть исключён.

Чуть ниже кадыка, с правой стороны, начиналась чудовищная рана.

Среди коричнево-серой слизи, буроватых потёков и рваных лоскутов кожи проглядывали белёсые полукольца хрящей, тёмные обрывки сосудов и клочья разорванных мышц. В отсыревшей и жидкой плоти уже сладко пировали падальные мухи, нагло презирающие попытки отпугнуть их взмахом руки.

Клинок убийцы пропорол шею чуть ли не до позвоночника, прорубив на своём пути трахею, взрезав сонную артерию и оголив пищевод.

Трагическая случайность, банальная ошибка, досадная нелепость. Знатнейших и богатейших не убивают в войнах. Их побеждают, берут в плен, холят, лелеют и кормят ради невероятного, баснословного выкупа. Но смерть не избирательна — рано или поздно она настигает всех.

И сиятельный Кеньар, могучий властитель, ужас Дирации, пал от нелепого укола простого воина, не распознавшего в полумраке горделивой осанки, пытливого взгляда и властных движений. Пал мгновенно, едва успев осознать свою гибель, тщетно пытаясь зажать огромную дыру в шее и бессильно скребя ногтями по грязной земле.

Он пал не как аристократ, а как крестьянин, убитый нищим разбойником ради кожаного ремня и пары сапог.

Он пал и обрёк на поражение свой род, свои владения и своё войско. Обрёк на поражение несокрушимый Кустодиан.

Он пал, и восьмью неделями позже легендарная цитадель открыла ворота, когда большая часть гарнизона сгинула в отчаянной вылазке, а построенный северянами требюшет ласково поцарапал стену углового бастиона.

Он пал, потому что плану Дарена не было равных.

*****

Вичмере.

Вичмере, Вичмере, Вичмере. Вичмере.

Только она, могучая крепость на правом берегу Лефиса, клином врезающаяся между владениями Сиакеров и Ноуланов, рассекающая северный альянс надвое и перекрывшая верховья великой реки.

Пайорд был крепким орешком, щитом Восточного Края и важным стратегическим пунктом, но его падение не было фатальным. Но взятие Вичмере открывало путь в самое сердце отрезанного от союзников герцогства, и закат дома Кирре никак не мог наступить до захвата этого речного стража.

И потому его цель была предопределена.

Реленор въехал в Мейдию в середине дня, промчавшись, как вихрь, через поруганные его войной земли. Но столица Лефеции была столь же прекрасна, как и всегда. Торговля цвела, пристань ломилась от кораблей, а в город уже потекли вереницы крестьянских повозок: заканчивалась уборка урожая и начиналась осенняя ярмарка.

Чуть западнее Мейдии копошился, словно гигантский муравейник, военный лагерь. Кевен Ноулан готовил новое войско взамен утерянного при Пайорде. Ведь гарнизонная служба отнимает людей быстрее и надёжнее вражеских копий — слишком уж много где нужны крепкие воины.

Судя по пёстрости сборища, на этот раз граф Лефеции предпочёл привычный метод с созывом вассалов и формированием ополчения. Не самый лучший, медленный, непостоянный, но зато освящённый традициями. Реленор такое не любил, но выбирать было не из чего.

Реленор въехал в Мейдию в середине дня, когда полуденное солнце наконец растопило вязкие тучи и одарило грешную землю своими скупыми лучами. Оставив немногочисленную свиту прохлаждаться в таверне, он сразу направился в замок. Надо было обговорить с Кевеном кое-какие вопросы…

Ноулана-главного он нашёл в его кабинете. Старик усердно что-то строчил в письме, нацепив очки и щуря правый глаз. На столе стояли блюда с едва тронутым обедом — на еду у графа совершенно не было времени.

— Итак, — вежливо поздоровался Реленор, раскинувшись на небольшом диванчике возле окна. Стучаться он не посчитал необходимым. — Когда мы выступаем на Вичмере?

— И тебе доброго дня, — отозвался Кевен, подняв на него усталый взгляд из-под редких седых бровей. — Я, конечно, собрал войска по твоему указанию, но, сказать по-честному, я сильно сомневаюсь в целесообразности подобного похода. Ты, без сомнения, герой, но Вичмере — это серьёзнейшее укрепление. Успех штурма до заморозков, то есть штурма без осадной артиллерии и подкопов, мне видится крайне маловероятным. Мои вассалы уважают твой подвиг, но вряд ли пойдут на сознательное самоубийство. Даже Дарен в своё время осаждал Вичмере больше полугода, с весны до поздней…

— Хватит! — молодой герцог прервал его дотошный словесный поток. — Я не собираюсь штурмовать её осенью!

Ноулан-дряхлый недоумённо склонил голову и, выудив откуда-то гребень, принялся бездумно расчёсывать густую бороду. Глубокие морщины на его лбу превратились в паутину непонимания, а роскошные блестящие локоны, достигающие плеч, съехали набок.

Да, у графа были весьма необычные предпочтения.

— Тогда… тогда я не знаю, чего ты хочешь, — признался Кевен. — Дарен часто меня удивляет, но чтобы до такой степени… Ты либо гений, либо безумец. Лично я склоняюсь ко второму. Это наиболее логично при оценке твоих деяний. Мне до сих пор не даёт покоя вопрос: зачем ты вызвал на поединок Адана Акуса? В этом не было никакого смысла, а ты мог погибнуть или попасть в плен и обречь дом Эрин. Ты ведь единственный его представитель, а это значит, что…

Реленор зевнул и отвернулся к стене. Ночь выдалась бессонной, а нудный голос графа так и навевал дрёму. Зачем спорить, если решение принято ещё месяц назад?

— Я заморю Вичмере зимним холодом. И возьму крепость с первой оттепелью, — пробормотал он, зарывшись лицом в обивку.

— Ты безумец, — Ноулан-старший обхватил затылок руками, едва не сорвав причёску с головы. — Безумец.

— Я знаю.

*****

Вичмере.

Вичмере, Вичмере, Вичмере. Вичмере.

Вичмере — это младший брат Кустодиана, кинжал Кирре, впившийся в правый берег Лефиса, соединённый мостом с их владениями. Вичмере нельзя осадить, не захватив мост, и нельзя захватить мост, не взяв крепость штурмом.

Дарен решил это дилемму под Кустодианом, но чудеса не случаются по заказу. В прошлой войне, два десятка лет назад, Вичмере пала последней, кампания за кампанией надоедливым камушком впиваясь в ступни победителей.

Но Дарен даровал ему нечто большее, чем просто вымуштрованную армию. Он даровал ему механизм войны, и пока хватало денег смазывать его шестерни, Реленор был неостановим.

Ведь безумие — это всего лишь новое решение, новый взгляд со стороны, незашоренный привычкой трястись над каждой монетой.

— Реленор! — раздался обрадованный возглас. — Что ты тут делаешь совсем один? Я тебя снизу увидела!

Вичмере — это могучий исполин, надёжно оберегающий земли Восточного Края, стерегущий лучшую и почти единственную переправу через верхнее течение Лефиса. Можно было, конечно, наступать, не овладев цитаделью, но слишком уж неудобно, слишком уж опасно это было бы.

Вичмере в собственном тылу — это не просто заноза. Это путь для ответной атаки, перехватить и отразить которую будет попросту нечем. Теперь, когда весь мир против дома Эрин, нельзя полагаться на слабость врагов.

Победу надо выгрызать собственными усилиями.

— Реленор! Реленор! — ангелочек возмущённо топнула и всплеснула руками. — Я вообще-то здесь! Представляешь, мама предложила мне присмотреться к этому виконтскому сыночку! У него же всё лицо в прыщах! Фу! Реленор! Я же к тебе обращаюсь!

Если нельзя перейти по мосту, но без этого не обойтись, то нужно перейти по мосту — это логично. Вичмере — это не Кустодиан, а река там у́же и мельче. Тогда можно перейти по мосту — это понятно. Но это ненадолго, с приходом весны связь обрежется, следовательно, штурм нельзя откладывать — это неизбежно.

Идея безупречна, но требовательна. У него есть то, чего нет у других и никогда не было. У него есть возможность.

Возможность делать то, что никогда не делали. Возможность найти решение в невозможном. Возможность воплотить в жизнь невероятное.

Новая эра порождает новую эру.

— Реленор! Спустись оттуда немедленно и поговори со мной! — неистовствовала Нарина, подпрыгивая от недовольства на месте и тщетно пытаясь дотянуться до герцога, усевшегося на покатой крыше толстой круглой башни в обнимку со шпилем. — Или я позову маму! И она вернёт тебя на землю той железной палкой с крючьями!

Не было ещё в мире большего богатства, большей власти, больших амбиций, чем у Дарена. Не было ещё большего пространства для его деяний, такой близости к его целям, мечтам, чаяниям.

Реленор должен был исполнить свой долг. Исполнить его достойно, великолепно, идеально, стремительно. Исполнить его, чтобы навсегда поставить точку в выборе между старым и новым. Между традицией и развитием.

— Реленор! — светловолосая девочка обиженно надулась, сжимая кулаки и задрав голову. — Я тебе больше не рада! Сиди теперь там, а ко мне можешь не подходить!

Потому что у него, кроме долга, не осталось ничего.

*****

Вичмере.

Вичмере, Вичмере, Вичмере. Вичмере.

Вичмере обязательно надо было взять, и без важнейшего лефецийского дома в этом вопросе было не обойтись. Но ничего не бывает просто так.

У Ноуланов не было амбиций.

Они росли вместе, настоящей семьёй, трепетно относясь к каждому родственнику. Они не грызлись за богатое наследство, не оспаривали свои роли, не предавали друг друга. Они во всём слушались голоса Маника, словно старшего брата, иногда ропща, иногда пререкаясь, но никогда не противясь решениям герцога Северного Приграничья. Как младшие партнёры, как любимые слуги, они во всём повиновались его железной воле.

Здесь, на своей земле, на родине своих предков, Анант Ноулан был меньше Реленора, не хозяином, а словно управляющим.

Потому что у Ноуланов не было амбиций.

— Войско готово к походу, снаряжено и организовано, — главный хозяйственник Лефеции обвёл руками пёстрый лагерь и ткнул в разворот своей пухлой записной книжки. — Это не те сотни, с которыми ты брал Пайорд, но наши вассалы опытны, боевиты и надёжны. Они верят в Дарена, верят в тебя и звезду, сияющую над именем твоего дома. И они пойдут за тобой даже на стену Вичмере.

— Они пойдут, — согласился Реленор, облокотившийся на парапет. — Но семи сотен недостаточно для осады и штурма. Я заберу остальных у тестя. И главное — к концу зимы мне понадобятся лучшие из лучших. Отзывай помаленьку сотни из-под Пайорда. Им снова предстоит испытать чувство триумфа.

Анант всегда был в тени отца, в тени старшего брата. Он был позади, в тылу, со счётами и картой, пока высокий и доблестный Айрелл возглавлял очередную кампанию. Он был наготове, с кипами бумаг, с заготовками речей и вариантами ответов, когда старому Кевену доводилось выступать на переговорах, судах и советах. Он никогда не рвался вперёд, отталкивая родню от кормушки, выдирая поводья власти из их рук и удовлетворяя низменную зависть. Нет, он довольствовался своей участью, своей скромной судьбой честного труженика и невзрачного кабинетного стратега. Он был лордом, правителем и воином, но в первую очередь — преданным младшим братом и сыном.

Потому что у Ноуланов не было амбиций.

— Я смотрю, ты уверен в победе, — вздохнул Анант, задумчиво подкручивая ус. — Но я тоже в тебя верю. Ты никогда не говоришь ради бравады. К тому же, мы неплохо постарались с этим войском. Пришлось слегка растрясти жирок, но мы выдали откликнувшимся на нашу просьбу о помощи приличное оружие и хорошую броню — тем, кому не хватило денег на своё. Может, они и само справятся?

Реленор скучающе поковырял ногтем свою буйную щетину, уже пару месяцев не знавшую бритвы. На его лице застыл явный скепсис — типичное вассальное сборище ему редко когда было по душе.

— Это радует, — равнодушно заключил он. — Однако, я не люблю неопределённость. Ты говоришь, что они пойдут за мной, и это правда. Но они пойдут ради славы, ради золота и наживы. Они готовы выполнять приказ и убивать, но не готовы выполнять приказ и умирать. Но приказ не может нравиться или не нравиться. Либо исполнение, либо кара. Третьего не дано. И потому мне нужны ваши сотни. Чудес без плана не бывает, а плана — без исполнителей.

Анант погрустнел, оттянув многострадальный ус к нижней губе, к треугольнику короткой бороды, сверкающей на заходящем солнце лёгкой проседью.

— Реленор, пожалуйста! — взмолился Ноулан-широкий. — Ты представляешь, каких трудов стоило отцу создание этих проклятых сотен? Каких денег? Ты повёл их к Пайорду, всех отборных, обученных, тренированных всадников, что только были в нашем распоряжении. Конница не штурмует крепости, не осаждает замки, не лезет на стены! Сколько их останется к будущему году? Человек сто пятьдесят? Двести? И для чего? Чтобы сгубить их всех до единого на острие атаки? Знали бы, готовили бы пехоту!

— Выступаем завтра на рассвете, — утвердил северянин, пропустив мимо ушей его причитания. — Айрелл отправится со мной, а ты начинай готовить ополчение. Следующим летом мне понадобятся гарнизоны.

Ноуланы спорили, ругались, ворчали, но повиновались. Они никогда не шли против высшей воли, никогда не подводили и стойко держались против превосходящего врага, стояли на страже против недругов северного герцога, несокрушимым и безмолвным щитом прикрывая мягкое подбрюшье дома Эрин. Они никогда не претендовали на равенство, не просили у короля себе достойного их положения титула.

У Ноуланов не было амбиций.

Потому что их амбиции были абсолютны.

*****

Вичмере.

Вичмере, Вичмере, Вичмере. Вичмере.

Не было ничего важнее войны, а в войне не было ничего важнее этой злосчастной крепости.

За окном давно зашло солнце, но Реленор всё ещё упорно смотрел на пляшущие огоньки в сердце камина, неподвижно и незряче. Неспешно, минута за минутой, танец пламени становился всё меньше, всё слабее, всё тусклее. Но пожар в сознании герцога, напротив, разгорался всё сильнее.

Он был уже там и тогда, среди снегов и льда, под стенами, прогрызая узкий тоннель в промёрзшей земле, вылавливая редких лазутчиков и зорко наблюдая за дымом очагов Вичмере.

Но он также был здесь и сейчас, и отторгаемая им реальность наконец напомнила о себе.

— Прохлаждаешься? — раздался над ухом требовательный голос. — Думаешь, можно так ворваться в нашу жизнь, всё перевернуть, ничего не объяснить и просто сбежать? Не забывай — не ты главный в этом доме.

В нечётком, непостоянном свете угасающего камина леди Адейр выглядела монстром, сущим чудовищем, грозным и безжалостным упырём из детских сказок, восставшим мертвецом, лишённым последнего костра и мстящим за это живым людям. Под её глазами пролегли глубокие тени, щёки впали, а обыкновенно гладкие золотистые волосы теперь небрежно топорщились во все стороны.

— Кевен теперь уснуть не может, за грудь держится, — продолжала стерва, вцепившись острыми когтями в шевелюру Реленора и заставив его задрать голову. — Анант лихорадочно перебирает накладные в потёмках, а ведь у него зрение слабеет с годами. А Айрелл? Ты его на войну тащишь, а у него жена опять в положении. Она уже весь вечер рыдает — ты хоть знаешь, чего в её возрасте ребёнок стоит? А Ниал? Мальчик едва не погиб в твоей идиотской войнушке! Ему шестнадцать лет, пора о свадьбе думать, а не о бестолковой смерти на чужбине!

Она уйдёт, успокоится, затихнет. Она гневается, и гнев её понятен. Гнев хозяйки, несущей на хрупких плечах непосильную ношу управления городом и графством, владычицы, чьи труды напрасно разоряются в угоду желанию позвенеть мечами. Гнев матери, чьи дети вынуждены вести людей в атаку, смело идти под ливнем вражеских стрел и бесславно умирать в хаосе сражений и на просторах бесконечных дорог.

Даже если дети были её старше.

Она была не просто матерью. Не просто хранительницей очага, не просто консортом при властном муже. Она держала в узде весь многочисленный дом, и без её слова не проходил ни один семейный совет.

Но она была женщиной.

— А Нарина? Она отказывается выходить из комнаты, ничего не ест весь день и ни за что не укладывается в кровать. И виноват в это только ты! — Адейр явно намеревалась выдернуть ему клок волос, но они пока упрямо держались на своих местах. — Детям нужен воздух, нужен сон, нужна еда! Каждый день! Но нет! В твоей толстолобой башке нет ни капли здравого смысла! Если бы я могла, я бы воткнула тебя лицом в камин, пока раскалённые угли не научат тебя думать не только о себе!

Реленор безучастно моргнул, смотря прямо ей в глаза. Она всё равно уйдёт, и он спокойно дождётся утра в благословенном одиночестве, в прекрасной тишине, столь притягательной и манящей.

— Что с тобой случилось, Реленор? — вдруг проникновенно спросила ангел, перейдя на тягучий, приглушённый шёпот. — Раньше ты был совсем другим…

— У меня не осталось ничего, кроме единственного долга, — тихо ответил герцог. — Долга войны.

Злобная фурия рванула его космы на себя, уронив кресло вместе с Реленором на спинку. Если бы не обивка, он бы точно увидел звёзды даже сквозь потолок.

— КРЕТИН! — проревела она, едва не затушив пламя очага. — Ты женился! У тебя теперь семья есть!

Северянин промедлил секунду. Две секунды, три, четыре. Пять.

— Однако.

А ведь действительно.