Katherine Cavallier 

~*~

Она смутно помнила процедуру того, как снимается защита от трансгрессии с замка, но помнила, что та обеспечивалась артефактом, к которому, видимо, их группа и шла. Сейчас мысли в голове крутились совсем не об этом. Нужно было сконцентрироваться на следующих шагах, но как их продумывать, если информации не хватало?

И всё.

Гермиона больше ничего не знала. А значит, ничего не могла предпринять или спланировать. Ожидание убивало хуже любого заклинания.

Минерва свернула за угол в полной тишине, нарушаемой только звуком шагов их группы по пустым коридорам, и резко остановилась. Грейнджер вскинула голову и замерла.

На их пути стояла девушка, скрестив руки на груди. Свет от парящих свечей отбрасывал мягкие тени на её сосредоточенное лицо с той характерной настороженностью, которую в Хогвартсе быстро приобретали все. На ней была стандартная тёмно-синяя мантия преподавателя, русые волосы чуть растрепались у висков.

Вчера в Белфасте видел вывеску какого-то паршивого паба, и в голове всплыли «Три метлы». Когда-то мы сбегали туда после квиддичных матчей. Пальцы не сгибались от холода, а внутри всё ещё колотило от адреналина.

А сегодня я сидел в тёмной комнате и вытаскивал жилы из человека, с руками по локти в крови. Только благодаря тому, что мои парни сработали идеально, Грейнджер осталась жива. И пока я копался в его мозгах, меня догнала идиотская мысль: у этого ублюдка ведь тоже были школьные годы. Он тоже когда-то грел ладони о кружку сливочного пива в Хогсмиде?

Я не скучаю по Хогвартсу. Увольте.

По чему тут скучать? По временам, когда всё казалось проще? По детской иллюзии, будто впереди нас ждёт какое-то светлое будущее?

Грейнджер до сих пор относится к Хогвартсу с каким-то трепетом. Кажется, свято верит, что его можно сохранить в истории как некий оплот безопасности и покоя. Чушь. Полнейшая ложь.

Хогвартс с первого курса был полем битвы. Нам годами продавали сказку о защищённости, о справедливости и великом директоре, пока Лорд окончательно не вернулся и не содрал обёртку, превратив замок в обычную тюрьму.

И я не хочу туда возвращаться. Рано или поздно по долгу службы придётся, и я уже сейчас чувствую, как меня начнёт тошнить от душного лицемерия, которым пропитаны эти коридоры.

~*~

— Даже ради Министра они не могут изменить расписание? — причитал Драко, пока они проходили по узкому проходу Хогвартс-Экспресса, периодически задевая плечами деревянные панели. — Всего-то нужно отправлять поезд ночью.

В её будущем для меня нет места…

Даже если Гермиона когда-нибудь простит меня, люди вокруг неё — нет. И у неё найдутся проблемы посерьёзнее, чем попытаться вписать бывшего Пожирателя Смерти в свой новый красивый мир.

Может, мне стоит сделать шаг назад уже сейчас? Такой любовник как я Министру Магии совершенно ни к чему.

Он закрыл за собой дверь, сбросил мантию на стул и начал расстёгивать рубашку, чувствуя, как с каждым движением даёт о себе знать накопившееся за день напряжение.

Малфой мог бы сказать себе, что просто вымотался, но дело было не в усталости. Скорее, в переизбытке мыслей, которые вовсе не собирались угасать. Они продолжали крутиться в голове, выедая остатки контроля и не давая сделать ни одного нормального вдоха.

Гермиона тоже не спала.

Он больше не пытался слушать её намеренно — честно держал обещанную дистанцию. Но этого и не требовалось. Её сознание всё равно оставалось частью его собственного восприятия — приглушённой волной где-то на фоне. Существовать без неё Драко просто разучился.

Она ворочалась за стеной, разбирая план на завтра и прокручивая в памяти их сегодняшний урок. Почти детский восторг от найденной библиотеки подступал к его собственной груди теплом. И, конечно, Грейнджер не была бы собой, если бы следом не принялась анализировать ошибки. Как всегда… Докапывалась до сути, пытаясь понять, что сделала не так. Чёрт бы её побрал с этой привычкой вечно искать в себе изъяны.

Людям, которые знают о моей легилименции, кажется, будто я только и делаю, что потрошу их головы в режиме реального времени, вытаскивая на свет всё то грязное и стыдное, что они пытаются спрятать.

И самое ироничное — они правы. Если я захочу, я действительно узнаю.

По сути, я постоянно роюсь в чужом грязном белье. Вытаскиваю страхи, секреты. Чаще всего это сухие факты для отчёта, но иногда в чужой голове попадается такая дрянь, что она потом долго не выходит из моей собственной.

Поттеру о таких вещах я обычно не сообщаю, если это не нужно для расследования. Он и без того считает, что я слишком хорошо владею своими способностями. Как и все остальные авроры в отделе, он рад, что я на их стороне, но никогда не сядет со мной за стол, как с равным. Для них всех я такой же псих, как и те, кого мы допрашиваем. 

Время от времени я жалею, что эту магию нельзя выключить, или откатить назад. Снейп пользовался ей только когда ему это было нужно. А я не могу перестать слышать чужие мысли, и уже давно разучился жить по-другому.  

~*~

Гермиона сидела за столом, слегка наклонившись вперёд, перебирая страницы отчётов. Драко стоял у камина, скрестив руки на груди, с чашкой чая. Он как раз планировал уйти за небольшим перекусом для них обоих, но его прервал настойчивый стук. 

— Войдите! — ей пришлось слегка повысить голос. 

Дверь тихо открылась, и в кабинет зашёл Невилл.

Забавно. Когда я был подростком, я искренне считал, что мешать власть с принципами — редкая глупость. Те, кто стояли во главе, меньше всего думали о том, как сделать мир лучше. Взять хотя бы моего отца. В моей тогдашней картине мира правили те, кто умел манипулировать и выжидать.

В какой-то момент в нашей жизни появился Реддл, и с моими высокомерными философскими концепциями пришлось попрощаться. Оказалось, власть как раз напрямую завязана на чей-то безумный зуд «сделать мир лучше». Проблема только в том, что именно считается лучшим. В представлениях Лорда это вряд ли были порхающие единороги и радуга над Хогвартсом.

В итоге я пришёл к довольно мрачному выводу: нам, как обществу, чертовски повезёт, если во главе встанет человек, чьи понятия о «прекрасном» совпадут с нашими. Но удержится ли такая власть? Вряд ли. Самые жестокие режимы создавались теми, кто умел играть на эмоциях. А самые великие империи строились на костях тех, кто имел глупость встать на пути.

И вот перед нами Грейнджер. Если вы до сих пор не слышали о её легендарных идеалах, у вас, полагаю, глухота последней стадии. Защита бедных и притеснённых, абсолютная справедливость, война с коррупцией, открытые выборы, процветающая экономика… Дайте ей кто-нибудь статус святой уже, пожалуйста. 

Мне любопытно, что она скажет, если Министерство и правда взлетит на воздух. Ну… после того, как перестанет плакаться по всем погибшим, конечно. Первые недели уйдут только на это. Признает ли она, что взрыв был необходимостью?

Я не желаю всем в Министерстве смерти. Но, объективно, без Кингсли этот мир станет лучше. И правительству, которое соберётся после него, удастся добиться куда большего под правлением Грейнджер. 

Главное — чтобы она ни в коем случае не переставала лицемерить.  Если она хоть на секунду сбросит маску праведницы и перестанет толкать речи о мире во всём мире… нам пиздец. 

Сначала из меня упрямо лепили образцового наследника Мэнора. Потом — образцового солдата для Тёмного Лорда. Потом Министерство сделало из меня своего ручного пса. Я настолько привык, что мой маршрут всегда прокладывает кто-то другой, что понятия не имею, куда идти, если мне не отдают приказов.

Сегодня мы говорили о том, что будет после Дублина. Миссия закончится, отчёты сдадут в архив. И что дальше? Что мне делать со своей жизнью, если я не умею жить для себя? Куда деть руки, которые на автомате сжимают палочку при любом шорохе, и мозги, которые сканируют чужую голову быстрее, чем я успеваю сообразить?

Меня не пугают шрамы, допросы или перспектива словить случайное проклятие. К физической грязи привыкаешь быстро. Пугает пустота, которая наступит, когда этот хаос прекратится.

Если быть до конца честным (а тут врать некому) — я просто чертовски устал. Я хочу тишины. Купить какую-нибудь винодельню подальше от Англии, от магии, министерских интриг и этого вечного гула чужих мыслей в голове. Хочу смотреть на холмы, пить нормальный кофе по утрам и не ждать, что в следующую секунду мне придётся закрывать кого-то собой от взрыва.

И главное — мне нужно знать, что на этих холмах я буду не один. Мне нужен кто-то, кто не сбежит обратно спасать мир, не предаст и не исчезнет. Для кого я буду не «тем самым Малфоем», легилиментом и щитом от проклятий.

Просто человеком, которого хотят видеть рядом каждое утро.

Несколько секунд Гермиона лежала неподвижно, осознавая, как разум с трудом продирается сквозь пелену сна. Мягкие утренние тени, отбрасываемые мебелью, лениво скользили по стенам. Голова казалась налитой свинцом, словно позади была не ночь сна, а целая вечность. Губы пересохли, конечности затекли, но во всём теле разливалось непривычное тепло. Лишь спустя несколько ударов сердца она поняла, откуда оно исходило.

Правило номер один в этом доме: когда Грейнджер уверенным тоном заявляет, что справляется, она врёт и не краснеет. Ей, видимо, кажется, что законы природы на неё не распространяются.

К сожалению для тебя, Грейнджер, у меня есть глаза и хорошая память. Мне не нужна легилименция, чтобы помнить, как твои зубы стучали о край чашки, или как ты задыхалась, вцепившись в моё плечо. Лучше всего я помню, как ты осела на мокрую лестницу под дождём, а потом позволила мне себя поцеловать.

В такие дни чувствуешь себя полным кретином. Ты можешь отразить любое проклятие, которое в неё полетит, но понятия не имеешь, как починить этого человека. И ты держишь её, пока её трясёт, и надеешься, что твоё тепло сработает. Обычно так оно и бывает.

Бедная, одинокая, маленькая Гермиона Грейнджер, которой так не хватает объятий. Кто бы мог подумать... О таком в досье не пишут, а жаль.

Потом она всё равно пойдёт работать, кстати. Иногда меня это выводит так, что хочется на неё накричать. Мне тоже не помешало бы несколько лишних часов сна. Но кто меня спрашивает? Никто. И я вынужден смотреть, как железная Грейнджер разговаривает с репортёрами и людьми, будто ничего не было.

Чёрт возьми, однажды эта струна лопнет, когда ресурс закончится. И вот тогда я действительно не знаю, что, блять, буду делать.

~*~

Ещё один день прошёл в относительном спокойствии. Гермиона собрала штаб дважды, чтобы выслушать отчёт, обсудила с Эйданом детали будущего мирного соглашения, подписала документы, утвердив глав Департаментов, назначила совещание на завтрашнее утро и обновила контракт Алисии. 

Терпеть не могу Флинна.

Грейнджер может сколько угодно рассказывать мне про «политический союз», «рабочие отношения» и общие проекты. Но я легилимент, Мерлин её дери. И я вижу, как этот ублюдок на неё смотрит. 

Я слишком хорошо знаю взгляд мужчины, который хочет получить то, что принадлежит мне.

Проблема в том, что Грейнджер слепа. Или включает свою фирменную гриффиндорскую принципиальность и делает вид, что ничего не замечает. Она всегда так: считает, что если игнорировать чужие грязные намерения и упрямо двигаться вперёд, то проблемы испарятся сами собой. 

Детский сад.

Я не собираюсь раскрывать ей глаза — сама поймёт, когда обожжётся.

И я, блять, не ревную, что бы там ни говорил Майкл. Это смешно. Меня совершенно не трогает, когда она тратит на Флинна своё время. Мне плевать, когда он задерживает её взгляд. И меня абсолютно не задевает, когда она улыбается кому-то другому, а не мне.

Этот придурок ей просто не подходит. 

Флинн поверхностный. Он ни черта её не понимает и даже не замечает, сколько всего она скрывает за идеальным министерским фасадом. Ему не хватит ни выдержки, ни мозгов, чтобы остаться с ней.

Пока они любезничают, приходится стоять в стороне. Смотрю на них и сжимаю кулаки до побелевших костяшек. Я вынужден молчать — одной сцены с меня хватило, Грейнджер тогда едва не сняла меня с должности. Хотя у неё бы не вышло, она бы определённо попыталась. Границу в отношениях со мной на публике переходить она не станет, эти правила мы приняли оба. 

Очередной мемориал. Министерства штампуют эти гранитные плиты с такой скоростью, будто пытаются застроить ими весь мир.

Я стоял чуть поодаль, карауля её спину и лениво наблюдая, как Грейнджер выслушивает местных чиновников. Это её фирменное: слушать каждого идиота с таким видом, будто он вещает пророчества. Задавала вопросы, что-то помечала. Идеальный Министр на идеальном протокольном выезде. Визенгамот был бы в восторге.

Но когда они ушли в сторону фуршета, она остановилась у камня.

Её взгляд буквально прилип к высеченным именам. Губы шевелились — она беззвучно перечитывала фамилию за фамилией, словно ей сдавать по ним экзамен. Другой бы на её месте постоял минуту со скорбным лицом ради колдокамер и пошёл дальше, но Грейнджер не умеет делать вид. Для неё это не отчетность.

Мне даже мысли не пришлось читать, чтобы знать, о чём она думает. У неё почти всегда всё на лице написано. Она думала о тех, кого на этом камне нет. О тех, кто умер не с той фамилией, не в то время или на «неправильной» стороне. О том, что смерть — штука несправедливая: одним достаются памятники, а другим ни черта. Малфоев в эти списки, разумеется, никто бы и не подумал вносить, даже если бы мы все легли на войне.

Я не стал лезть со своими вопросами. Зачем? Чтобы выслушать очередную лекцию о равенстве и высшей справедливости, которой нужно достичь? Мне этого дерьма хватает.

Хотя, надо признать, её ответы всегда чертовски честные. Настолько честные, что мне иногда нечего на них возразить.

~*~

Я всегда считал гриффиндорцев кретинами. Идиотами с суицидальными наклонностями, которые так отчаянно ищут славы, что готовы поймать лбом любое летящее проклятие. Какой в этом смысл? Зачем ставить чужую шкуру выше собственной?

Жизнь — шахматная партия. Ты просчитываешь ходы, следишь за фигурами противника, жертвуешь пешками, если нужно. Главное — чтобы твой собственный король устоял. Ты обязан победить. Или, как минимум, выжить и уйти с доски на своих двоих.

Но правила изменились. 

Моя жизнь больше ничего не стоит. И дело не в том, что у меня появилось внезапное желание сдохнуть — упаси Салазар, я слишком ценю свой комфорт. Просто её цену теперь устанавливаю не я. Её определяет тот, кто идёт со мной рядом.

Когда я подписывал бумаги и соглашался на этот бред, всё казалось чистой механикой. Вот приказ, вот задача, вот контракт. Бизнес, ничего личного. Но никто, ни один чёртов чиновник или аврор, не предупредил меня, во что это превратится.

Теперь я двигаюсь, только если двигается она. Я смотрю туда же, куда смотрит она. Моя палочка выдаёт Протего до того, как эта заносчивая женщина вообще успевает заметить угрозу. Каждое моё решение, каждая мысль, каждая секунда — это больше не обо мне.

Я больше не принадлежу себе.

Быть телохранителем — это чертовски паршивая сделка. Ты буквально обмениваешь своё будущее на чужое. Если повезёт, контракт закончится, и ты останешься цел. Если нет… тебя вычеркнут из уравнения, как досадную погрешность.

Я не герой. И уж точно не святой Поттер, чтобы жертвовать собой ради «высшего блага» и красивых некрологов в «Ежедневном пророке». Я хочу жить.