Сначала из меня упрямо лепили образцового наследника Мэнора. Потом — образцового солдата для Тёмного Лорда. Потом Министерство сделало из меня своего ручного пса. Я настолько привык, что мой маршрут всегда прокладывает кто-то другой, что понятия не имею, куда идти, если мне не отдают приказов.

Сегодня мы говорили о том, что будет после Дублина. Миссия закончится, отчёты сдадут в архив. И что дальше? Что мне делать со своей жизнью, если я не умею жить для себя? Куда деть руки, которые на автомате сжимают палочку при любом шорохе, и мозги, которые сканируют чужую голову быстрее, чем я успеваю сообразить?

Меня не пугают шрамы, допросы или перспектива словить случайное проклятие. К физической грязи привыкаешь быстро. Пугает пустота, которая наступит, когда этот хаос прекратится.

Если быть до конца честным (а тут врать некому) — я просто чертовски устал. Я хочу тишины. Купить какую-нибудь винодельню подальше от Англии, от магии, министерских интриг и этого вечного гула чужих мыслей в голове. Хочу смотреть на холмы, пить нормальный кофе по утрам и не ждать, что в следующую секунду мне придётся закрывать кого-то собой от взрыва.

И главное — мне нужно знать, что на этих холмах я буду не один. Мне нужен кто-то, кто не сбежит обратно спасать мир, не предаст и не исчезнет. Для кого я буду не «тем самым Малфоем», легилиментом и щитом от проклятий.

Просто человеком, которого хотят видеть рядом каждое утро.

Несколько секунд Гермиона лежала неподвижно, осознавая, как разум с трудом продирается сквозь пелену сна. Мягкие утренние тени, отбрасываемые мебелью, лениво скользили по стенам. Голова казалась налитой свинцом, словно позади была не ночь сна, а целая вечность. Губы пересохли, конечности затекли, но во всём теле разливалось непривычное тепло. Лишь спустя несколько ударов сердца она поняла, откуда оно исходило.

Справа от неё тихо спала Алисия. Слева, свернувшись калачиком и всё ещё удерживая пальцы на её запястье, дремала Пэнси. Гермиона медленно, стараясь не нарушить хрупкий покой, сделала вдох, и тут её взгляд упал на окно. Солнце стояло уже высоко.

Чёрт.

Паника уколола мгновенно. Гермиона резко поднялась. От внезапного движения комната на мгновение качнулась, перед глазами поплыли тёмные пятна, но мысль о том, чтобы лечь обратно, даже не возникла. Она проспала. Она безнадёжно опоздала в Министерство, и прямо сейчас там, возможно, рушилось всё, что они так долго строили.

Осторожно, стараясь не дышать, она высвободила руку из тонких пальцев Паркинсон и соскользнула с кровати. Босые ступни обожгло прохладой паркета. Едва обращая внимание на скомканную ткань халата и распустившийся пояс, она на ходу затянула узел на талии и поспешила к двери.

Дом встретил её тишиной, которая казалась пугающе неправильной. Гермиона знала — умом понимала, — что за дверью наверняка дежурят авроры, а на первом этаже должна кипеть привычная суета, но сейчас реальность однозначно не совпадала с ожиданиями.

Она вышла в пустой коридор. Ни единой живой души. Да и какая разница, сколько сейчас времени, если всё уже безвозвратно упущено? Сбежав по лестнице, Гермиона направилась к кухне, в надежде встретить хоть кого-то, кто вернёт её в реальный мир, но на полпути замерла у входа в гостиную. На периферии зрения мелькнуло нечто необычное.

Она остановилась, осматриваясь вокруг.

Это были цветы…

Цветы заполняли всё свободное пространство. Белые, кремовые, нежно-розовые бутоны роз, тяжёлые шапки гортензий и изящные лилии, разбавленные серебристыми веточками эвкалипта. Они занимали журнальный столик, подоконники, пол, кресло у окна, каждый сантиметр комнаты.

Гермиона медленно двинулась вперёд и протянула руку, касаясь лепестков, боясь, что это великолепие растает от слишком резкого выдоха. 

Ей приходилось получать букеты в подарок раньше, но ничего подобного она не видела никогда.

Среди этого буйства нежных оттенков её взгляд выхватил небольшой конверт. Он лежал на столике, аккуратно прислонённый к одной из ваз.

Вскрыв его, Гермиона развернула плотный лист и побежала глазами по строчкам. И, вопреки тревоге и царящему вокруг хаосу, уголки её губ дрогнули в улыбке.

Вокруг было тихо, слабый ветер шевелил занавески, и откуда-то снаружи доносилось едва различимое пение птиц. Гермиона медленно присела на подлокотник дивана, на котором, конечно же, тоже стоял огромный букет. Подняла взгляд, осмотрела комнату.

Он привёз все цветы, которые только смог достать.

Мерлин, какой же идиот…

Прекрасный, заботливый, невыносимый идиот.

Впервые за последние дни она позволила себе улыбнуться, пока за её спиной не послышались шаги. Гермиона чуть дёрнулась и повернула голову как раз в тот момент, когда дверь в гостиную распахнулась.

— Мы так рады, что вы живы, госпожа Министр, — объявил Майкл с таким видом, будто именно он, а не Дафна, вытащил её с того света.

Александр шагнул следом, немного улыбнувшись. В руках у него был поднос — две чашки кофе, пара тостов, свежие ягоды и…

Гермиона прищурилась.

— Это круассаны?

— Французские круассаны, — Майкл отодвинул одну из композиций цветов и театрально поставил перед ней ещё один поднос. — Я бы сказал, что Малфой слетал ради вас в Париж, но это будет не совсем правдой. 

— В Париж? — Гермиона с сомнением подняла брови, подхватывая тёплый круассан с тарелки. — Да он скорее устроил бы миниатюрную Францию прямо в Министерстве, чем потратил время на поездку.

— Возможно, — усмехнулся Майкл. — Но я, кстати, вполне вижу, как он стоит где-нибудь на Монмартре и сурово отчитывает булочника за недостаточную слоистость теста.

— Звучит правдоподобно, — со смешком протянула Гермиона, разламывая выпечку. — А теперь вы расскажете мне, что произошло, пока я… 

Она запнулась, неуверенная, как именно назвать своё состояние. Отголоски вчерашней ночи до сих пор теплились где-то далеко в её памяти, и разум абсолютно отказывался к ним возвращаться. 

Казалось, если она закроет глаза, снова окажется там. В комнате, полной крови и осколков. Внутри себя, где не осталось ничего, кроме пустоты.

Она бы хотела забыть это и весь вчерашний день.

С первого момента, когда услышала о рухнувшем Министерстве, до той секунды, когда её собственное тело перестало ей повиноваться. Всё, что случилось между этим, теперь казалось размытым. 

— Вся доблестная команда отправилась решать проблемы Министерства, — Александр слабо улыбнулся. — А нам было приказано следить за тем, чтобы Министр не вернулась к работе ни при каких обстоятельствах. 

Гермиона тихо фыркнула.

— Честно говоря, Малфой так уверенно давал нам инструкции, что я почти почувствовал себя его подчинённым, — добавил Майкл, перехватывая чашку кофе и откидываясь на спинку кресла.

— Ты и есть его подчинённый, — напомнил Александр. 

— Уже нет, — Стэнфилд широко улыбнулся. — Кстати, Госпожа Министр. Поттер просил передать, что подготовил стопку досье для вашей личной гвардии. 

—  Вы сами не смотрели? — поинтересовалась она, делая глоток кофе. 

— Издалека, — уклончиво ответил Хартман. 

— Очень издалека, — добавил Майкл. 

Им обоим и их улыбкам она абсолютно не поверила. В комнате на секунду повисла тишина. Александр бросил взгляд на Гермиону, словно оценивая её состояние.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он спокойно.

Гермиона посмотрела в чашку. А как она себя чувствовала?

Разбитой? Выжатой? Пустой?

Она сделала ещё один глоток, позволяя тёплому напитку немного согреть её изнутри, а потом пожала плечами.

— Нормально.

Майкл закатил глаза.

— Министр Грейнджер, с вами и всё в порядке — это как с Малфоем хорошее настроение. Может быть, в теории, но никто никогда этого не видел.

Гермиона криво усмехнулась.

— Учитывая, что ты жив, Малфой вполне может быть в хорошем настроении прямо сейчас.

— О, спасибо, мне так приятно, — Майкл картинно приложил руку к груди, но быстро вернулся к более серьёзному выражению лица. — Мы тут всей аврорской братией думали… может, вам стоит взять день или два отдыха?

— Я уже отдохнула.

— Случившееся вчера сложно назвать отдыхом, — заметил Александр.

Гермиона отвела взгляд, но не стала ничего отвечать.

Какой смысл? Они всё равно не поймут.

— У меня будет к вам обоим просьба, — она подняла к ним глаза. — Если вы войдёте в мою личную охрану, после всего, что случилось, будет привычнее перейти на «ты». 

Не то чтобы они никогда не обращались к ней неформально, иногда соскальзывая в эту очень личную сферу взаимоотношений. В частных разговорах без неё, она была уверена, и Александр, и Майкл давно использовали её имя или фамилию, а никак не статус. И всё же, ей хотелось вернуть ту грань их отношений, в которой они… 

Доверяют друг другу? 

Даже думать об этом слове было некомфортно. Грейнджер сейчас мало кому вверяла себя и свои чувства. Работу, жизнь, состояние — да, но это только поверхностное. То, что таилось глубоко внутри, вновь покрылось такой коркой льда, что сломать её сама она вряд ли смогла бы. 

— Конечно, — отозвался Майкл без единого раздумья. Он широко улыбнулся, будто предложение Гермионы было чем-то само собой разумеющимся.

Александр же кивнул, чуть более сдержанно, но без сомнений. Она особенно остановилась на нём, замирая на несколько мгновений. 

Им было о чём поговорить, а в общей суматохе на это не нашлось ни времени, ни сил. Ни у кого из них. Прошлая попытка закончилась тем, что она уснула на его плече, на похоронах было совсем не до обсуждений и воспоминаний, а потом… 

— Кажется, я здесь лишний, — тихо добавил Стэнфилд, замечая эту паузу. 

Она моргнула, её мысли ещё были где-то между вчерашним вечером и тем, что она действительно не находила времени на этот разговор.

Взгляд Александра в сторону Майкла сказал ему достаточно.

— Значит, я пойду, — с лёгкостью протянул Стэнфилд, подхватывая последний круассан с тарелки. — Буду на кухне. 

Тишина зависла в воздухе.

Александр не пытался заговорить первым.  Гермиона тоже. Никто из них не находил в себе слов, чтобы начать, и никто не знал, что сказать. 

— Пройдёмся? 

Гермиона кивнула в ответ и поднялась, чтобы первой шагнуть ко входной двери. Ей казалось, что воздух в гостиной вдруг стал слишком тяжёлым, чтобы вести в нём откровенные разговоры. 

Когда они вышли наружу, утро всё ещё хранило свежесть, не тронутую суетой дня. Воздух был прохладным, чуть пахнущим землёй после дождя. Грейнджер почувствовала тепло согревающего заклинания и не сразу осознала, что на ней всё это время был лишь халат, туго завязанный поясом. 

Они двигались по каменной дорожке между кустами, потом свернули за угол, где небольшая аллея деревьев скрывала от дома сад.

— Ты знал его с рождения, — наконец сказала она, надеясь, что для него это прозвучит как констатация факта, а не обвинение. 

— Да, — он кивнул. 

— Ты рос с ним.

— Да. 

Гермиона чувствовала лёгкий ветер, касающийся её кожи, слышала, как тонкие ветви деревьев поскрипывали от движения, но не могла по-настоящему насладиться этим моментом. Её мысли крутились вокруг единственного человека рядом с ней.

— Ты не оценишь то, что я скажу, но… — начал Александр. — У него не было сына, Гермиона. Хотя тебе кажется иначе. 

Она тихо выдохнула.

— С самого детства я ходил с ним на приёмы и заседания, слушал разговоры и встречался  с нужными людьми. Вопросы мне не позволялись, но я мог запоминать и учиться. Он строил для меня будущее, и я против него не возражал. 

Они свернули за угол, выходя в небольшую аллею. 

— Как любой сын, я считал, что он знает, что делает. Всё-таки он был умным человеком, сильным в моих глазах и достаточно влиятельным, чтобы обеспечить мне будущее. Мне хотелось быть похожим на него. Хотелось, чтобы он гордился мной.

Он коротко усмехнулся.

— Я начал носить костюмы раньше, чем научился взмахивать палочкой. Я научился вести переговоры раньше, чем драться. Я знал имена всех послов, но не знал, как сделать так, чтобы мама не плакала по ночам.

Гермиона чуть нахмурилась, но не спросила.

— Он был требовательным, жестоким, хотя никогда нас не бил. Он умел сделать так, чтобы ты хотела провалиться сквозь землю, если совершила ошибку, а потом потратила год, чтобы её загладить.

Она медленно кивнула, узнавая того Кроу, который был рядом с ней. 

— В какой-то момент я понял, что ненавижу и политику, и дипломатию. Может, я бы продержался пару лет, но это не моё. 

— И ты сказал ему? — осторожно спросила Гермиона. 

— Ну, разумеется.

Александр остановился, развернувшись к ней.

— Тогда он заявил, что я — позор семьи, и раз уж я отказываюсь от его пути, то мне не стоит считать себя его сыном. 

— Нет… — в горле встал комок. Сердце глухо ударилось о рёбра.

— Да, — подтвердил Александр.

Она прикрыла глаза, медленно выдыхая.

— Я ушёл, сменил фамилию, отказался от наследства и разорвал все связи, кроме мамы. 

Гермиона посмотрела на него.

— Почему ты не сказал мне… — она не обвиняла. Она хотела знать, докопаться до какой-то извращённой сути их бесконечного молчания, а Александр, кажется, это понимал, потому что он спокойно посмотрел на неё. 

— К тому моменту он был для меня просто человеком из прошлого. Я не хотел возвращаться к этой части своей жизни.

Она медленно кивнула. Слова застревали где-то в горле.

— Я не осуждаю тебя за всё, что ты чувствовала к нему, как к наставнику, — добавил он с мягкой улыбкой. — Тот человек, которого знала ты, и тот, кто был моим отцом — это не одно и то же.

Гермионе не нужно было это подтверждение словами, она и так всё чувствовала и понимала из отношения Александра к себе. И медленно кивнув, сделала первый неуверенный шаг, за которым последовал и Хартман. 

— Спасибо, — шепнула она тихо, не зная, что ещё можно сказать. 

— Но я должен признаться тебе ещё в одной вещи, — он посмотрел на неё. — Когда Малфой назначил нас на эту миссию, я был в ужасе от того, что мне придётся работать рядом с тобой. 

Вопреки всему здравому смыслу, она улыбнулась. 

— Почему? 

— Ты была воплощением всего, чего не смог достигнуть я в его глазах. Он любил тебя. Любил так, как ни я, ни мама не заслуживали, и я ненавидел это. 

Гермиона выдохнула. Она знала, что Кроу видел в ней что-то большее, чем просто дипломата и  подчинённую. Она была для него кем-то, кого он мог бы назвать своим наследием. И она не могла сказать, что это её не волновало.

Но сейчас речь шла не о ней.

— И меня ты ненавидел? 

— Громкое слово для того, что я испытывал, — казалось, что Александр был придавлен собственной же виной, что оседала на плечах с каждым словом. — Скорее, это было завистью и…

— Чувством несправедливости, — она кивнула, ощущая это как-то совсем по-новому. Не понимая до конца, но осознавая, пропитываясь тем, что испытывал он. 

Он кивнул. 

— Он требовал от меня быть совершенным, но никогда не замечал того, что я уже достиг, — продолжил Александр. — Я старался, я доказывал ему, что достоин уважения, но этого никогда не было достаточно. Никогда.

Она слушала внимательно, не перебивая.

— И, в то же время, он так явно восхищался тобой… — сказал он, почти усмехнувшись. — Рассказывал о тебе в Министерстве, хвалил. Говорил, что ты могла бы добиться всего, чего захочешь. На тебя он возлагал большие надежды и готовил в преемники. 

— Он никогда не пытался вернуть тебя? 

— Когда мог, был слишком уверен в своей правоте, — он пожал плечами. — Когда попытался, было уже поздно. 

Она кивнула, принимая его слова без лишних комментариев.

— И чем тебе не угодила политика? 

— Слишком большой парад лицемерия, — Александр ответил и тут же пожалел, бросая на неё виноватый взгляд. — Прости. 

Гермиона махнула рукой. 

— Ты прав, не извиняйся. 

Александр усмехнулся, покачав головой.

— Я не умею играть в эти игры, не умею улыбаться тем, кого презираю, не умею говорить одно, подразумевая другое. А для него это была типичная жизнь, и я в неё не вписывался.

Александр так нечасто говорил о себе, что она понимала, какой ценой ему давались эти слова.

— Мне жаль. 

Он чуть прищурился, его взгляд на мгновение стал пристальнее. 

— Правда? — спросил он, не скрывая скепсиса.

Гермиона кивнула. Она действительно жалела. Не только его, но и себя. Жалела, что понимала слишком многое. Что могла представить, каким было его детство, каким было это постоянное разочарование в глазах отца. Жалела, что знала, что это за чувство — осознание того, что ты не оправдываешь чьих-то ожиданий, что ты недостаточно хорош.

— Мне жаль, что он не смог увидеть в тебе того, что вижу я, — уточнила она.

Александр тихо выдохнул, отворачиваясь, и провёл рукой по лицу. В другой момент он, возможно, улыбнулся бы, но не сейчас.

— Прости, что это ещё одна правда о человеке, который тебе дорог. 

— Ты сам сказал мне, — она пожала плечами. — Он был хорошим политиком и плохим отцом. Я не слишком удивлена. 

— Тебе больно, — просто констатировал он, повернувшись к ней и встречаясь взглядами. 

— Мне всё время больно, Александр, — Грейнджер дёрнула уголком губ в улыбке. — Но мы говорили не обо мне. 

— Это неправильно, — он отказался переводить тему. 

— Это просто факт, и с ним ничего не сделать. 

Он медленно выдохнул, устремив взгляд куда-то в сторону.

— Факты можно менять.

— Не все.

— Но ты ведь и не пытаешься.

— Как и ты. 

На этот раз Александр не поспешил ответить. Между ними на секунду повисло что-то невидимое. 

— Наверное, поэтому мы хорошо работаем вместе.

Гермиона коротко хмыкнула, но не возразила, а Хартман чуть наклонился вперёд, сцепив пальцы за спиной.

— Может, это тебе не поможет, но мне кажется, ты была единственным человеком, которого он уважал по-настоящему. И любил. 

Она наклонила голову.

— Уважение, гордость, любовь… — протянула она наконец. — А за ними прятались многолетнее недоверие и личные мотивы. 

Кроу учил, направлял, подсказывал. Он был рядом тогда, когда никто другой не мог. Он видел в ней будущее, верил в её потенциал. Но, в то же время, читал отчёты о её мыслях, сомневался, перейдёт ли она на сторону Ирландии, и ни разу ей не намекнул. 

А в итоге оставил её здесь. Как пешку на доске, заранее проигранную фигуру в долгой партии.

Гермиона провела языком по сухим губам, сжимая пальцы. Любовь, о которой он никогда не говорил вслух. Её можно было принять за веру, за наставничество, за доверие… пока не выяснилось, что доверие существовало лишь с её стороны.

Любовь ли это, если он знал всё, но не сказал правды? Если оставил её в этом аду, надеясь, что она справится? 

А если любовь выглядит именно так?

Тогда…

В чём прячется любовь Драко?

Она хотела бы знать, но с каждым днём всё сильнее боялась, что если заглянет слишком глубоко, то увидит не любовь, а долг.

Как у Кроу или Гарри, или Рона. Или у них всех. 

Что страшнее — когда тебя любят и скрывают правду? Или не любят, но зато не используют? 

Она провела ладонью по лицу. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

— О чём ты думаешь?

Гермиона глубоко вдохнула, выравнивая дыхание.

— О том, что иногда я не знаю, как отличить любовь от манипуляции, — она подняла на него взгляд, и Александр на секунду застыл.

— А если разницы нет? — спокойно спросил он.

Гермиона чуть усмехнулась.

— Тогда я проиграла эту игру много лет назад…  Я потратила столько лет, пытаясь быть правильной. Доказать, что я заслуживаю доверия, заслуживаю уважения на этой работе. Что я могу быть такой, какой они хотели меня видеть.

Она коротко усмехнулась.

— А в итоге? Я просто ещё один удобный человек в их уравнениях, каким был Малфой все эти годы. 

— Если бы Кингсли тебе всё рассказал? Если бы Драко признался в том, что делал? Если бы отец выбрал честность?

— Я бы…

Гермиона осеклась.

Простила бы? Поняла? Смогла бы вынести правду, если бы её выложили перед ней, обнажая всю её слабость, всю её уязвимость?

По крайней мере она бы знала, чего ждать, и как к этому подготовиться. И, может, не оказалась бы с осколками стекла в ладонях. 

— Они, — начала она и тут же исправилась, — вы забрали у меня шанс помочь и предотвратить катастрофу. Это больше, чем личная обида. 

— По-твоему, если бы знала — всё было бы иначе?

— Я знаю, что было бы иначе.

Александр чуть качнул головой: 

— Они не были уверены в этом.

— Они должны были доверять мне, — отрезала она, чувствуя, как внутри всё снова скручивается в болезненный узел. — Я проснулась в мире, где вся моя работа, мой труд больше ничего не значат. Я должна разгребать последствия чужих решений, потому что никто не дал мне возможности сделать свои.

Она резко выдохнула, но не отвела взгляда.

— Я могу простить ложь. Но не это. Не сто тридцать шесть могил на кладбище, Алекс. 

Гравий тихо похрустывал под ногами. Гермиона чувствовала, как ветер едва заметно дёргает прядь волос, но не поднимала руку, чтобы её поправить.

— Сто тридцать шесть, — тихо повторил он.

Гермиона кивнула, но взгляд её оставался устремлён вперёд.

— Я могла бы хотя бы попытаться что-то сделать, спасти не всех, но часть. Сделать хоть что-то. 

Она даже не знала, как они снова оказались в этой точке обсуждения. Ей уже никто не даст тех ответов и не принесёт извинений, которых она заслуживала за решения Кингсли. Александр не был виноват в этом, и поэтому она не злилась на него. Она злилась на всех разом, собирая в себе эту обиду по кусочкам, шаг за шагом.

В её основе лежало абсолютное непонимание, за что именно она оказалась в этой ситуации. Из всех людей в мире… 

Даже Кроу был бы лучшим Министром, чем она.  И ему не приходилось бы постоянно доказывать, насколько он компетентен, умён и подходит для этой роли. 

А Гермионе придётся… Отстаивать корону, что поместили на её голову, хотя в ней не было ни капли королевской крови. 

Александр молча подошёл к ней и перехватил её ладонь. 

— Мы потеряли близких, — сказала она, смотря на свои пальцы в его. — Потому что Кингсли решил, что держаться за власть важнее, чем попытаться. 

— Это прошлое. Прошлое не изменить, — он мягко провёл линию по её ладони. — А будущее ещё можно. 

Сколько сил, жизней, времени ей придётся положить, чтобы его выстроить? 

Гермиона подалась вперёд и уткнулась в его плечо, закрывая глаза. Александр медленно поднял руку и осторожно обнял в ответ, одной ладонью легко касаясь её спины. Совсем не так, как это сделал бы Драко. В его прикосновениях отсутствовало собственничество и желание. 

И всё же, в нём хватало искренности, чтобы та пропитывала Грейнджер насквозь. Она сильнее сжала его пальцы в руке и закрыла глаза. 

Что бы она ни говорила, ничего уже было не исправить. Правда была только в том, что боль горела в груди, и она останется там ещё надолго. 

Было приятно разделить её с человеком, который это понимал.