Очередной мемориал. Министерства штампуют эти гранитные плиты с такой скоростью, будто пытаются застроить ими весь мир.

Я стоял чуть поодаль, карауля её спину и лениво наблюдая, как Грейнджер выслушивает местных чиновников. Это её фирменное: слушать каждого идиота с таким видом, будто он вещает пророчества. Задавала вопросы, что-то помечала. Идеальный Министр на идеальном протокольном выезде. Визенгамот был бы в восторге.

Но когда они ушли в сторону фуршета, она остановилась у камня.

Её взгляд буквально прилип к высеченным именам. Губы шевелились — она беззвучно перечитывала фамилию за фамилией, словно ей сдавать по ним экзамен. Другой бы на её месте постоял минуту со скорбным лицом ради колдокамер и пошёл дальше, но Грейнджер не умеет делать вид. Для неё это не отчетность.

Мне даже мысли не пришлось читать, чтобы знать, о чём она думает. У неё почти всегда всё на лице написано. Она думала о тех, кого на этом камне нет. О тех, кто умер не с той фамилией, не в то время или на «неправильной» стороне. О том, что смерть — штука несправедливая: одним достаются памятники, а другим ни черта. Малфоев в эти списки, разумеется, никто бы и не подумал вносить, даже если бы мы все легли на войне.

Я не стал лезть со своими вопросами. Зачем? Чтобы выслушать очередную лекцию о равенстве и высшей справедливости, которой нужно достичь? Мне этого дерьма хватает.

Хотя, надо признать, её ответы всегда чертовски честные. Настолько честные, что мне иногда нечего на них возразить.

~*~

Утром в день похорон пошёл снег.

Первые белые хлопья коснулись мостовых ещё до рассвета, медленно оседая на черепичных крышах Лондона, укутывая город в бесшумную завесу. Он ложился ровным, нетронутым слоем на карнизы, заполнял собой трещины булыжных улиц, смешивался с тишиной, которая окутала столицу с самого утра. Было почти зловеще спокойно — ни гула машин, ни шума толпы. Даже ветер, казалось, затаил дыхание.

Гермиона смотрела в окно, не отрываясь.

Лёгкий иней покрыл стекло, рассыпался крошечными узорами, похожими на серебристые трещины. Она провела пальцем по краю подоконника. Внизу, на пустынной улице, ждал кортеж. Чёрные автомобили с британскими флагами должны были сегодня доставить их без особенных вопросов. Премьер-Министр обещал им охрану, и судя по словам уже прибывшего Поттера, сдержал своё слово. 

Она выдохнула.

Сто тридцать шесть человек.

Каждый из них погиб за одно мгновение. Кто-то бежал за документами в свой кабинет, чтобы доставить их к заседанию, кто-то заваривал кофе в перерыве, а кто-то, может, торопился домой. И каждая жизнь оборвалась в секунду. 

Гермиона посмотрела в отражение.

На ней было чёрное пальто, длинное, строгого кроя, с золотыми пуговицами. Под ним — закрытое тёмное платье, никакой бижутерии, никаких украшений. И волосы, собранные в гладкий пучок. 

Она поймала свой взгляд в стекле.

Как бы всё сложилось, если бы она была в здании? Позволили ли бы ей там остаться, или приказали уехать, как Гарри и Рону? 

— Готова?

Она медленно повернулась.

Драко стоял в дверях. Он тоже был в чёрном, его плащ был длиннее, чуть свободнее, чем следовало бы, но сидел идеально. 

Гермиона кивнула.

— Да, пора.

В резиденции всегда было тихо, но сейчас эта тишина казалась особенно осязаемой. Никто не произносил ни слова, и даже Майкл сегодня старался лишний раз не предпринимать попыток разрядить обстановку.

Как только они шагнули за порог дома, лицо обдало порывом холодного воздуха.

Они вышли группой. Алисия шагнула ближе, неслышно, как всегда, взяла Гермиону за руку. Её ладонь в перчатках была тёплой, хватка — крепкой. Если бы она только могла удержать её на плаву в этот жуткий день. 

Кларк вернулась всего лишь час назад, и сразу же включилась в работу, помогая решать вопросы по мере поступления. Гермиона просто была благодарна за то, что Алисия снова рядом. Остальное уже не имело значения. 

Пэнси поправила высокий воротник пальто, Рон бросил короткий взгляд на Поттера. Александр и Майкл шли чуть позади, а Малфой держался рядом с Гермионой.

Они расселись по машинам, уже заранее распределённые между собой. Грейнджер первой заняла место, ощущая, как Алисия садилась рядом, не выпуская её ладони, а Драко устроился напротив.

Машина тронулась, как только был отдан приказ, плавно катясь по заснеженной дороге, и только тогда она позволила себе перевести взгляд в окно.

Лондон медленно отступал. Каменные здания, утопающие в свете утра, потемневшие от влаги мостовые, редкие фигуры прохожих, кутающихся в шарфы. Для города это был обычный день. Магическое сообщество погружалось в траур, но для остального мира ничего не изменилось. 

Катастрофа, потрясшая их страну, была лишь призраком, незаметным в привычной серости.

За окнами сменялись улицы, но ничего не привлекало внимания. Гермиона не отворачивалась, но и не всматривалась в пейзаж. 

Он сверлил её глазами уже какое-то время, хотя старался этого не показывать. В его лице вновь ничего не изменилось, когда взгляд вдруг сфокусировался на ней. 

Шутка вышла неуместной. Гермиона не нашла в себе сил на неё ответить. Драко тут же чуть наклонил голову вниз. 

Слишком просто. Слишком окончательно. Она закрывала глаза и до сих пор видела, как Кроу заходит в свой кабинет, Гарри встречает её в коридорах старого Министерства, а Рон несётся из архивов обратно на этаж аврората. 

«Нет», — медленно ответила она. «Я не знаю, что сказать.

Как будто ей казалась недостаточной её же боль. Гермиона закрыла глаза и глубоко вдохнула, пока Малфой подарил ей эту секунду тишины. Затем его голос зазвучал снова: 

Она ударила куда-то в его сердце, когда спросила об этом и пересекла черту. Грейнджер почувствовала это скорее сама, чем через его настроение или мысли в своей голове. 

«Пэнси и Астория бы с тобой не согласились», — она чуть улыбнулась уголком губ, но больше Малфой не ответил ничего, и она перевела взгляд обратно к окну. 

Дороги становились уже, за окнами начали мелькать белые поля.

Снег ложился ровным полотном, приглушая все звуки, создавая иллюзию безмятежности, которой в реальности не существовало. Впереди уже начинали прорисовываться очертания раскинувшегося на возвышенности кладбища, утопающего в белом, с величественными памятниками, скрытыми под лёгким налётом инея.

Гермиона перевела взгляд на дорогу впереди. Дальше ехать было некуда — путь заканчивался у чёрных кованых ворот, распахнутых настежь. За ними уже собирались люди, замершие в ожидании.

Когда машина плавно остановилась, Алисия первой разжала пальцы, но не спешила выходить. Она повернулась к Грейнджер, в её глазах стояли слёзы. Она не плакала, но на мгновение выглядела так, будто вот-вот сорвётся.

— Всё нормально, — тихо произнесла Гермиона. Она не знала, кого в этот момент пытается успокоить — Алисию или саму себя.

— Я знаю, — выдохнула Кларк, но взгляд её не изменился.

Гермиона медленно разжала пальцы второй руки, держащие дверную ручку, и коснулась её запястья. 

Они задержались так на пару секунд, пока Кларк не кивнула.

— Пойдем, — прошептала она.

Гермиона улыбнулась, сжав её ладонь в последний раз, прежде чем отпустить.

Когда она вышла наружу, холодный воздух ударил в лицо, но не принёс ничего, кроме лёгкого онемения. Драко уже стоял чуть впереди, осматриваясь по сторонам. 

Алисия выбралась следом. Теперь в её глазах уже не было ничего, кроме собранности, держащейся за слабые нити самоконтроля. 

Перед ними раскинулось кладбище, аккуратные дорожки между рядами памятников, заснеженные деревья на заднем плане. Среди собравшихся было много людей, слишком много — коллег, друзей, семей погибших.

Гермиона выпрямилась.

Она не пыталась искать знакомые лиц. Толпа была слишком сплошной и темной. Звучали приглушенные голоса, лёгкий шелест ткани, редкие всхлипывания. Грейнджер пошла вперед с той размеренной уверенностью, с которой ступала в залы переговоров, и в этот раз это тоже было необходимостью. Чтобы не позволить себе сорваться, выдать лишнего, и чтобы не дать эмоциям вырваться наружу.

Позади слышались тихие шаги — Драко следовал за ней, чуть в стороне, как всегда. Алисия — справа, невидимой тенью. Гарри и Рон чуть дальше, каждый сосредоточенно наблюдал за происходящим.

Впереди, среди первых рядов, стоял Тео. Он заметил Гермиону раньше, чем она его, и только кивнул, позволяя первой сделать шаг.

Она остановилась в нескольких шагах от центра.

Чёрные полотна на гробах казались слишком тёмными, контрастирующими с белым снегом. Портреты погибших смотрели на неё — знакомые и незнакомые лица, маги и ведьмы всех возрастов. Кто-то из них работал в Министерстве дольше, чем она жила, иные пришли туда совсем недавно. У каждого из них была жизнь, была семья, были планы.

И теперь их не было.

На глаза вдруг попался портрет Рэндольфа Кроу, и всё её существо замерло.

Кроу смотрел так же, как в последний раз, когда они говорили — с той самой лёгкой полуулыбкой, которая никогда не была до конца доброй. Его пронизывающий, внимательный взгляд она бы узнала где угодно. 

Пальцы сжались, и холод вдруг перестал ощущаться.

Всё это казалось неправильным.

Гермиона понимала, что смерть не делает исключений. Но Кроу не был человеком, который мог просто взять и исчезнуть.

Она помнила его голос, уверенность, чёткие слова, которые никогда не оставляли пространства для сомнений. Он никогда не позволял себе ни слабости, ни беспомощности. И теперь его имя было среди других, кого она хоронила сегодня.

И она не попрощалась... В их последнюю встречу она подумала о том, что они встретятся позже в одном из коридоров Министерства, а потому не было нужды в долгих речах. В их последний разговор она сорвалась, когда позвонила Эмили.  

Он знал. И не дал ей ни единой возможности сказать ему всё, что она бы хотела. 

Глаза сами нашли другие знакомые лица. Тех, с кем она работала, кого знала, кому доверяла. И всё самообладание полетело к чертям, когда она одно за другим рассматривала взгляды и улыбки. 

Моргана Фарли — с неизменной чашкой кофе в руках, готовая выслушать очередную идею. Гектор Уоррингтон, который вечно прятал улыбку, но выдавал себя блеском в глазах. Алан Трэверс, всегда сдержанный, всегда выверенный, и с ужасным чувством юмора. Розмари Тёрнер, которая раздражалась, когда кто-то не следовал регламенту, но втайне прикрывала коллег, если они оступались. Бенджамин Слейд всегда пытался урвать лишнюю минуту для себя, но неизменно оставался после работы, если это было нужно. Дэвид Картрайт, чей кабинет всегда был открытым, потому что он не любил закрытые двери. Фелисити Брукс, которая знала всё о финансах и могла привести в порядок любую бухгалтерию, но всегда забывала подать заявление об отпуске. Кристофер Рид, не самый выдающийся аврор, но тот, кто никогда не подводил. Эллен Грейвз, чей громкий смех наполнял коридоры Министерства даже в самые тяжёлые дни. Энтони Фэйрчайлд, который знал все дипломатические тонкости лучше любого учебника. Марианна Уилсон, никогда не позволяющая себе слабости. Эдвард Лэнгли, который за десять лет работы в Министерстве не пропустил ни одного совещания. Люси Барретт, всегда корректная, всегда справедливая в том, чтобы высказать Визенгамоту, что они неправы… 

Теперь лишь имена на граните… 

Небо пошатнулось, идеальными снежинками опадая на плечи, придавливая всё дальше к земле. Никакое успокаивающее зелье не помогало. Нужно было отвернуться, подойти к представителям от других стран, но Гермиону будто пригвоздили к одному месту. 

Рядом кто-то прошептал слова соболезнований. Женщина стояла рядом с ней у портрета, прикоснувшись пальцами к стеклу. Подросток сжимал в руках письмо, которое так и не дошло до адресата. И мужчина просто смотрел, не отводя глаз, как будто боялся, что память о человеке исчезнет, если отпустить её хотя бы на секунду.

Гермиона знала эту боль. И каково это — держать в руках вещь, которая вдруг становится последним напоминанием о ком-то. Как будто все прошлые разговоры, моменты, воспоминания начинают концентрироваться в этом одном предмете.

В голове звенело.

— Министр, — тихо, но твёрдо раздалось сбоку.

Она повернула голову лишь на долю секунды, и так узнав его голос.

Стоявший рядом Малфой смотрел на неё так, будто снова читал её мысли. 

Гермиона не хотела рассказывать о своей скорби слезами. Ей хотелось кричать, крушить, разгромить к чёрту весь лагерь ИРА, пока от них не останутся лишь обломки, которые она сожжёт Адским пламенем. Она хотела отомстить за каждого погибшего сегодня. Развесить таблички с именами причастных на стене в Министерстве и позволить каждому проходящему обливать это место кровью. 

Она хотела отомстить тем убийцам, что совершили всё это, за кладбище и кресты, у которых они стояли. Её слезы не были достаточными, чтобы рассказать о таком. 

Гермиона нехотя вскинула голову, сглатывая ком в горле. Драко смотрел прямо на неё, и в его глазах пылал тот же огонь, что наверняка отражался в её зрачках. 

Кроу осудил бы её слезы. 

Он сказал бы, что на скорбь можно потратить минуту, на выводы — день, а на действия — всю жизнь.

«Он был бы благодарен за них», — тут же оспорил Малфой, качнув головой. 

Этот разговор был лишь для них двоих. Как будто весь мир вдруг сузился до того, как они смотрели друг на друга. Это неправильно. Грейнджер должна придерживаться легенды о том, что они лишь коллеги, но всё внутри неё разрушалось, и смотреть на него оказалось той единственной опорной точкой, что удерживала в реальности. 

Она ненавидела то, как Малфой всегда знал, что сказать, и ненавидела, что эти слова имели для неё значение.

Гермиона закрыла глаза на пару секунд, с трудом переводя дыхание. Она чувствовала, как Алисия всё ещё стоит рядом, как Рон украдкой наблюдает за ними, как Поттер переговаривается с Ноттом у дальней ограды.

Они ждали.

И она пошла вперёд. Шаг за шагом, словно пробираясь сквозь невидимую преграду. Каждый из них отнимал что-то внутри, заставляя чувствовать вес не только собственного тела, но и всей ответственности, что лежала на её плечах.

Путь к первым рядам был недолгим, а ощущался бесконечным. Алисия едва заметно коснулась её локтя, напоминая, что она до сих пор здесь.

Дальше находились представители Министерства. Те, кому предстояло двигаться дальше и строить всё заново. Тео, Блейз, Эдриан, Дафна, Полумна, Перси, Джинни и остальные — каждый из них выглядел достаточно собранным, но в глазах у всех было одно и то же выражение. Потеря. Понимание. Пустота.

Они стояли так, словно не знали, что делать дальше. Хуже всего то, что и Гермиона не могла им сказать. 

Она подняла взгляд на ровные ряды могил, которые простирались аккуратными линиями. В глубине церемониальной площадки возвышался чёрный гранитный мемориал, где уже были выгравированы все сто тридцать шесть имён. Ещё один памятник, очередное место, которое будут посещать те, кто потерял близких. 

Перси проделал потрясающую работу в такое короткое время. 

Церемония началась в абсолютной тишине.

Она прерывалась только хрустом снега под ногами, едва различимым шёпотом людей, не способных сдержать слёзы, и потрескиванием свечей, что стояли рядами вдоль чёрных гробов, накрытых тканями с гербами Министерства.

Гермиона стояла в первом ряду. Ощущала рядом Драко, хотя он молчал даже в её голове. 

Голос священника — ровный, без надрыва, без эмоций — был первым, что прорезало этот ледяной воздух. Его пригласили, как дань уважения магглорождённым. И потому, что никто не знал, кто ещё мог бы произнести столько слов сегодня. 

Когда священник замолчал, наступила пауза. И пришёл черёд Гермионы.

Она не чувствовала своих рук, не понимала, как сделала шаг вперёд, но осознала, что стоит перед людьми. Все смотрели на неё.

Сотни взглядов, наполненных горем и ожиданием.

Она должна была сказать что-то. Должна.

«Будь искренней, Грейнджер», — тихо попросил Драко, осторожно кивнув ей среди толпы. 

Гермиона вдохнула. 

Ветер сорвал несколько снежинок с ближайших деревьев, подхватил их, бросил в воздухе, разбросал над толпой. Несколько коснулись её щеки, скользнули по коже, растаяли, оставляя за собой прохладную влагу. Она смотрела вперёд, поверх голов, на горизонт, и на мгновение ей показалось, что он тоже дрожит. 

Никакие слова не могли передать того, что она чувствовала. Какой бы искренней она ни была. 

Гермиона выдохнула, разжала пальцы, посмотрела на стоящие перед ней ряды чёрных гробов и заговорила:

— За последние дни было произнесено много речей, и представлено ещё больше отчётов. Мы говорили о причинах и последствиях, о безопасности и восстановлении, о будущем, которое нам предстоит построить. Сегодня я хочу оставить политику.

Она медленно провела взглядом по толпе, задержавшись на тех, кто не прятал слёз.

— Среди погибших были мои близкие. Друзья, коллеги, те, с кем я работала. Те, кто защищал наш мир. Те, кто верил в него.

Кто-то всхлипнул.

— Сегодня мы чтим их память. Мы благодарим их за службу нашей стране. За защиту, за ежедневную работу, за её благополучие. За стойкое выполнение долга в самые трудные времена. Их вклад в развитие и защиту нашего мира невозможно переоценить. Их самоотверженность, их профессионализм, их верность всегда будут для нас примером.

Гермиона не видела Малфоя, но чувствовала его взгляд. Чувствовала поддержку, как чувствовала рядом и остальных.

— Я знаю, что никакие слова не способны восполнить боль вашей утраты, — продолжила она. — Этот день навсегда останется одним из самых чёрных в нашей истории. Мы не забудем. Мы не закроемся от мира. Мы не предадим наши ценности ради иллюзии безопасности. В память о тех, кого мы хороним сегодня, мы построим мир ещё более открытый, сильный и справедливый. Мир, в котором злоба всегда будет проигрывать знанию, единству и любви.

Она прикрыла глаза. 

— Сегодня мы скорбим по тем, кто был с нами. И они останутся с нами. Покойтесь с миром. Мы продолжим ваш путь. 

Слова растворились в воздухе. 

Гермиона позволила им осесть, впитаться в тишину, стать частью этой неподъёмной, замершей скорби.  Порыв ветра пронёсся по кладбищу, скользнул по чёрным тканям мантий, пронёсся между рядами гробов, затерялся в толпе. Где-то сбоку всхлипнула женщина, чей голос тут же утонул в приглушённом дыхании собравшихся.

Она должна была сделать шаг назад, уступить место тем, кто должен говорить дальше, но тело не подчинялось. Ей казалось, что если она двинется, то колени не выдержат.

А потом кто-то — может, Перси, может Гарри — медленно, но чётко заговорил, и церемония продолжилась.

Гермиона шагнула в сторону, едва заметно качнувшись, когда Алисия аккуратно взяла её за руку снова. Грейнджер закрыла глаза, поднимая голову к небу, с каждым рваным вздохом всё быстрее теряя умение дышать. 

Она не знала, сколько прошло времени, и сколько было сказано слов. Их всегда будет недостаточно в любом случае. 

Толпа редела, и церемония постепенно подходила к концу. Люди покидали кладбище один за другим, тихо, в трауре, оставляя за собой следы на заснеженных дорожках. Лишь некоторые ещё остались у надгробных камней. И Гермиона стояла среди рядов, смотря на белые лилии.

Сто тридцать шесть букетов, аккуратно сложенных в стороне, один на каждого. Никто не обвинил бы её, если бы она ушла сейчас и позволила кому-то другому заняться этим. Она сама приказала подготовить цветы, но вряд ли кто-то ожидал, что она останется, чтобы разложить их лично.

— Это не обязательно, — тихо сказала Алисия, осторожно.

— Обязательно, — ответила Гермиона.

Ей не хотелось доверять это кому-то другому. Она, теперь уже как Министр, была виновата перед каждым из этих людей по-своему. За то, что не предотвратила, не помогла, не защитила, не просчитала. 

Гермиона выдохнула и наклонилась за первым.

Она пошла по дальним рядам, к тем могилам, что были чуть в стороне. К тем, кто, возможно, не оставил после себя больших имён в истории, а просто приходил в Министерство каждый день, выполнял свою работу и не подозревал, что окажется здесь.

Она клала цветы на гранит, задерживаясь на секунду, запоминая каждую фамилию. 

Нельзя было оставить их без внимания. Может, они не возглавляли отделы, не становились советниками, но были частью Министерства, работали, служили, жили. 

Они были. И именно поэтому они заслуживали как минимум отдельных надгробий, на которых она настояла, и по букету белоснежных лилий от неё лично. 

Шаг за шагом она проходила между рядами, оставляя за собой белые следы на чёрном камне.

В какой-то момент ветер стал сильнее, кусая холодом кожу, и всё же она не остановилась.

Время будто замедлилось.

Она шла всё ближе и ближе к первым рядам, у самого мемориала. Здесь стояли надгробия тех, кого она знала лично, чьи голоса ещё звучали в памяти. Гермиона знала, кого увидит первым. 

Её дыхание сбилось.

Она задержалась, глядя на имя, выбитое на камне, прежде чем медленно опуститься вниз. Осторожно разложив цветы у подножия, Гермиона поправила один из бутонов, который склонился слишком низко.

Даже если она ненавидела его за то, что он сделал, он всё ещё когда-то был её другом и союзником. Человеком, рядом с которым она сражалась на войне. Она думала, что потеряет его совсем иначе. И ей не придётся со всей тяжестью, лежащей на плечах, смотреть на выбитое на камне имя.

Он перенял от Дамблдора любовь к лимонным долькам. И он постоянно поправлял манжеты, закладывая руки за спину, слегка склонял голову, когда внимательно слушал собеседника. Кингсли держал на своих плечах целую страну и не позволял никому увидеть, насколько это тяжело.

Иногда он смеялся, не часто, но всегда искренне. Его шутки больше походили на сборник старых анекдотов. И чай, который он пил, всегда отдавал слишком большим количеством трав. 

Столько деталей одного человека, которые она помнила, и те оказались просто стёрты даже в его собственном доме. 

Не было нужды думать о следующем имени. Александр был там с самого начала.

Гермиона знала, что Кроу будет последним.

Он всегда был таким. Последним, кто оставался в отделе после завершения рабочего дня. Последним именем перед тем, как закрыть задачу окончательно. Последним, кто не сдавался перед лицом любой опасности. 

Она замедлила шаг, осознавая, что стоять перед его могилой будет труднее, чем перед всеми остальными. 

Это ведь её наставник, с которым она спорила. И начальник, которого она местами раздражала, на которого иногда злилась так, что не могла держать себя в руках. Человек, никогда не дающий ей простых ответов. И никогда не делающий ни одного шага, не просчитав последствия. 

Которого она любила. 

Мужчина без семьи, без друзей, отгородившийся от других так, будто одиночество было его единственной верной стратегией.

И всё же она здесь. И ей было что сказать.

Гермиона почти никогда не называла его просто по имени.

Не позволяла себе этой фамильярности, как никогда не позволяла сомневаться в том, что он всегда будет рядом. Война научила её, что близких можно терять. Люди исчезают внезапно, оставляя за собой пустоту. Но не Кроу.

Он должен был быть здесь. Найти чёртов выход, как делал это всегда. Но он смотрел на неё в тот последний раз в Ирландии и в его голосе скользило прощание, которого она тогда не разглядела. 

Она медленно опустилась на колено рядом с фигурой Александра, сжимая в руках цветы. Лилии казались слишком хрупкими в её пальцах. Медленно опустив букет на снег, Гермиона подняла к Хартману взгляд.

Он не смотрел на неё. Со стороны могло показаться, что ему всё равно, но это было ложью. И ложь эта трещала по швам, выдавая себя в том, как его пальцы сжались в кулак, в том, как он не отводил взгляда от имени, которое значило для него куда больше, чем он когда-либо признавал.

— Он бы сказал, что ты ведёшь себя глупо, — наконец проговорил Александр. — Ты не должна тратить время на мёртвых, когда у тебя есть обязанности перед живыми.

Гермиона чуть качнула головой, вставая на ноги. 

Да, определённо, это было в духе Кроу. 

— А что скажешь ты?

На этот раз он посмотрел на неё.

— Думаю, он ошибался. 

Они молчали несколько мучительно долгих мгновений.

Александр не отводил взгляда от камня. Он держался так, как будто любое слово, любое движение могло разрушить то хрупкое самообладание, за которое он цеплялся.

— Он был отличным политиком. Так себе человеком. И абсолютно дерьмовым отцом.

Она не сразу поняла, что он дрожит.

Дрожь была почти незаметной. Гермиона видела, как он сглотнул, как чуть сильнее сжал руки, как мышцы на его шее напряглись от сдерживаемых эмоций. 

— Но он бы гордился тобой, — сказала она тихо.

Он вздохнул, коротко, сдавленно. 

— Хотел бы я в это верить.

Это был первый раз, когда он признался в этом вслух.

Она сделала шаг ближе и протянула руку, осторожно коснувшись его плеча. Он вздрогнул, но не отстранился. А потом, после нескольких секунд абсолютной тишины, будто что-то внутри него наконец сломалось.

Александр сдался. 

Гермиона почувствовала, как его пальцы сначала коснулись, а затем  вжались в её спину. Он опустил голову, уткнувшись лбом в её плечо, его дыхание стало сбивчивым. Он не произнёс ни слова, не позволил себе ни единого звука, но его плечи дрогнули под её руками, и этого было достаточно.

Она не отстранилась, принимая его молчаливые слёзы. 

Позволяя ему быть сыном.

Позволяя ему прощаться.