Халег Чудинов 

Плавное покачивание было хорошо знакомым Руншевару. Еще не открыв глаза, он мог понять, что находится в море, и оно было слегка взволнованным. Невысокие волны бились о дерево бортов, а нос корабля с шумом взрезал воду. Ветер был беспокойным, над головой то и дело хлопали паруса. Брызги изредка перелетали борта и орошали кожу, но это была сущая ерунда, потому что Рун чувствовал, что уже вымок насквозь, и несколько лишних капель погоды не сделают.

Вода ручьями стекала с тела и вкупе с ветром уносила тепло, заставляя дрожать от холода.

— Хоть залей его, а вонь не пропадает, — слова эти были полны отвращения.

Интонации привычные, они давно не вызывали какого-либо волнения в душе. Но его вызвала речь. Произнесенные слова звучали непривычно, но они были знакомыми, узнаваемыми. Рун мог понять их, словно вспоминал нечто давно забытое. Что-то из того времени, когда он был еще жив. Альфарская речь. Со странным акцентом, но в целом понятная.

От этого неожиданного осознания он даже распахнул веки, пытаясь найти говорившего. Глаза тут же резануло болью от яркого света. Над головой, в снастях, среди необычных парусов мелькали лучи клонящегося к закату солнца, а на востоке уже были готовы показаться первые звезды. Болезненно сощурившись, Рун пытался разглядеть окружение, и когда это ему удалось, что-то в его душе опустилось. Он сам не понимал, что надеялся увидеть после пережитого. Селище из детства? Сон, в котором он вернулся в прошлое. В блаженное время без горестей и бед. Но он точно не ожидал увидеть то, что увидел.

Пауки. Гигантские твари свисали с рей на паутине, холодно разглядывая Руншевара своими глазами. Кроме них, похожие на гиртаблилу твари стояли вокруг. Восемь ног, паучьи тела, из которых торчит закованный в черные латы человеческий торс. Лица закрыты опущенными шлемами, султаны из красного шелка на их навершии хищно переливаются в лучах солнца, словно пропитанные свежей кровью. И лезвия тяжелых глеф в руках причудливых созданий тускло блестят, готовые обрушиться на Руншевара. Также, как и сжатые в руках разодетых в доспехи людей большие, изогнутые, словно косы, и имеющие длинную рукоять мечи.

Устало прикрыв глаза, Руншевар тяжко выдохнул.

— Когда это уже закончится? — опустошенно пробормотал он, безвольно распластавшись на досках палубы, забыв даже дрожать от холода.

Кирнали резко вынырнула из сна и еще несколько секунд тупо смотрела в деревянный потолок своей каюты. «Ллетах» мерно покачивался на волнах, но Анселан все еще казалось, что ее качает на спине огромного белого и покрытого ранами волка. После возвращения на корабль она видела его во сне уже не в первый раз. Всякий раз волшебница цеплялась за белый мех раненного зверя, который тащил ее куда-то вперед сквозь серый туман. Как опытный сновидец Кирнали понимала, что белый волк означает добрую силу, возможно, союзника, который окажет ей помощь и выведет из опасной ситуации. И, скорее всего, она еще с ним не знакома, потому что у волка во сне не было никаких характерных признаков, по которым можно было бы понять, кого он символизирует. Только раны и узда на морде, но что они означали, чародейка понять не могла. Возможно, она встретится с ним достаточно скоро. Вот только какие союзники могли ждать ее в будущем, если она планирует посетить проклятые руины?

Поняв, что не может расшифровать в своем сне ничего нового, Кирнали решительно поднялась и первым делом шагнула к бронзовому зеркалу. Черная полированная поверхность имела глубокий блеск. Стоило Анеслан плеснуть на нее немного воды, как та растеклась по блестящей поверхности ровным слоем. Несколько секунд волшебница внимательно следила за артефактом, ожидая от него нестандартных явлений. В последнее время она слишком часто прибегала к гаданиям. Зеркала становились опасными. Но сейчас бронзовый диск был спокоен.

Осторожно заглянув в него, Кирнали увидела свое отражение. Никаких дефектов или аномалий, спокойные и ровные цвета. По крайней мере, больших угроз жизни и здоровью Анселан не было в ближайшем будущем. По взмаху руки девушки на зеркало упала легкая паутина заклинания. Пленка воды покрылась рябью, отражение волшебницы растворилось. Зеркало несколько долгих секунд не показывало ничего. Анселан нахмурилась, и сосредоточилась на гадании. Она хотела узнать, что ее ждало в будущем. Постепенно на черной поверхности бронзы проступили всполохи. Пламя?

Пленка воды задрожала, по ней от центра зеркала побежала кольцевая волна, которая смела все начавшие проступать видения и замерла. Волна дрожала и не двигалась, образуя ровное кольцо на поверхности зеркала, в центре которого вверх тянулась капля воды. Пока не разомкнулась в одном месте и не пропала. А в зеркале Кирнали снова увидела свое отражение. Вот только оно не двигалось и неотрывно смотрело на Анселан беспросветно черными глазами.

Чародейка резким движением провела пальцами по водной глади, разрывая образ и покрывающие его заливания. Капли воды брызнули на пол, черная бронза зеркала блестела, но не давала четких отражений. Кирнали разочарованно вздохнула и покачала головой. Это и все прочие ее зеркала пора было омыть в проточной воде, чтобы очистить от накопившихся следов гаданий. Конечно, чем чаще использовать зеркало, тем более глубокие предсказания оно могло дать. Но эта глубина не всегда шла на пользу. Со временем зеркало могло начать показывать то, что смертному видеть не нужно. В конце концов, на его жизнь всегда в той или иной степени влияют высшие силы. Да и следы заклинаний начинают привлекать нежелательных сущностей.

Сознание возвращалось медленно, с трудом. Мысли текли вяло, как при лихорадке. И почему-то болела голова, а все вокруг кружилось. Рун чувствовал, как вертится вокруг мир и начинает подбираться к горлу тошнота.

Что случилось? Где он? Его настигла та тень с зеркальными глазами? Нет, он слышит дыхание и пыхтение. Ругань. Живые. Даже в проклятых руинах больше всего нужно было опасаться живых!

Нагрудник гиртаблилу все еще был на нем. Рун чувствовал, что его волочат за ноги по земле и нагрудник бьется о корни. Тело трясло. Головой он часто прикладывался о камни, но схвативших его это не волновало. Он попытался пошевелить веками, и понял, что не может этого сделать. Он не мог даже перевести взгляд.

На миг его охватила паника. Он пытался шевелиться, но мышцы словно стали чужими. Он был парализован и заключен в собственном теле. Но глаза не были полностью закрыты, и он мог видеть. Перед ним дрожали изломанные тени, неровный красноватый свет, бесконечное мельтешение. Его тащили на спине, поэтому из-под полуприкрытых век он мог рассмотреть хоть что-то. Кажется, эта гигантская тень — это ствол дерева? Листья в огромной кроне розоватые. Розоватые? Это свет? Уже закат? Вечер. Скоро ночь. Это конец. Но... Это дерево в этой странной роще. Оно огромно. Он все еще в той роще? Если так, то дерево над ним — мудор?! Великое древо и сердце священной рощи, какой бы проклятой она ни была. Если это так, то шанс есть. Наверное, он есть. Нужно только прийти в себя.

— Уф, треклятски тяжелый пенек! Ты не мог заставить его своим ходом сюда добраться? — прорвался в сознание сквозь шум в голове чей-то голос.

Речь была понятной. Рун не знал, на каком языке говорят гиртаблилу, но вряд ли это был эмеджи. Значит, его схватили не они. Люди? Олаф!

— Это тело хоть и без энергетики и демонической защиты, но все-таки оно не совсем животное, — занудно ответил ему второй, более высокий голос. — Скажи спасибо, что магия на нем сработала вообще. И он пришел в себя, кстати! Поторопись, что там тебе сделать нужно.

— Ха! Да сейчас приглушим его маленько...

Сильный удар в промежность сотряс Руншевара, а через миг ослепительная боль прострелила все тело парня. Отчаянно хотелось сжаться в комок, заорать, застонать, наброситься на обидчика, но он не смог шевельнуть даже пальцем, когда тело сотряс второй и третий удары. Красная пелена застила глаза, боль — единственное, что наполняло мир. Рун даже не ощутил, что его куда-то тащат, это он заметил лишь спустя мучительную вечность. Когда зрение вновь прояснилось, оно было затуманено пеленой слез, горечь которых ощущалась во рту.

Сидя на палубе кнорра и ежась под плащом от утренней свежести, Кирнали исподлобья озиралась по сторонам. В эту беспокойную ночь ей удалось мало выкроить времени для сна. По-хорошему, он пришел только под утро, когда устье Лигера осталось далеко позади, и замолкли вопли неприкаянной нежити. Но и тогда подремать ей было не суждено, так как под одежду начал забираться липкий и мерзкий туман.

Видимость упала почти до нуля, Анселан с трудом могла различить нос корабля. В такой обстановке гномы, которые ночь вообще не спали, остановились. Но и без дела они не сидели, пока сушили весла. В то время, как их капитан, Бадрик, разглядывал небеса сквозь кусок прозрачного кристалла и крутил в руках странный волчок, гребцы целиком и полностью отдались песне, исполняя ее настолько сосредоточенно, словно это был какой-то ритуал. Что-то похожее Кирнали наблюдала, пока была на «Сантусе» Ива Огуста. Там матросы с такой же самоотдачей исполняли забавный танец, выкидывая коленца и приседая в такт музыке с таким остервенением, что с них семь потов сходило.

Не зная языка, Кирнали не могла понять, о чем пели гномы. Их речь очень напоминала тонцлиш, многие знакомые слова и вовсе были заимствованы из гномьего, взять хоть те же наименования рас. Но это не позволяло разобрать суть песни. Однако к их нестройному хору решила присоединиться льосальфка. Девушка, покачивая головой из стороны в сторону и ритмично хлопая в ладоши, отдалась песне с не меньшим воодушевлением, чем гребцы кнорра. И ее слова Анселан понимала.

Хладный древ ломатель рубит

Волны-гиганты мечом бури,

Рвет зубами крылья

Лебедя морского.

Несут на блеск монеты

Друзей дарителя отпетых

Слез бурных воды —

Коня морского тропы.

Смысл песни ускользал из-за обилия метафор, которые Кирнали понятны не были, но в голове просто не укладывалось то, как стих, явно исполняемый на незнакомом языке гномами, становится понятным в устах альбинорки. Ритм песни совпадал, слова рифмовались, это была понятная песня, словно исполненная на родном языке! Такой диссонанс будоражил, заставляя волосы на голове шевелиться и вызывая тревогу. Но, честное слово, лучше бы эта девица просто пела. Потому что, когда по окрику капитана гномы вновь ударили веслами по воде, незнакомка заметила обращенное на нее внимание Кирнали и, доброжелательно ей улыбнувшись, поздоровалась:

Лес был неестественно тих. Не шумел ветер в листьях деревьев, не пели птицы. Только глухо отбивал частый ритм в ушах пульс. И словно проносилось между искаженных стволов неосязаемое дыхание чего-то живого, заставляя волосы на затылке вставать дыбом. Диковато оглядываясь по сторонам и опираясь о шершавый камень стены, Руншевар с трудом поднялся на ноги. Боль прострелила истерзанное бедро, но юноше пришлось заставить себя сделать шаг вперед.

Голова Руншевара раскалывалась, каждый шаг отдавался в ней пульсирующей болью. Лоб до сих пор словно прижигали раскаленным железом. При ощупывании грубые пальцы ощутили выросшую шишку и неровные, болезненные волдыри на коже. Наверно, на лицо попал яд гиртаблилу. К счастью, отрава не попала в глаза. Можно сказать, повезло. Но пока это были единственные хорошие новости.

Опасливо обходя не прекращающие дергаться ноги и клешни гиртаблилу, Рун заковылял к выбранной цели. Грязная рана — не самое паршивое, что могло случиться в жизни, но ей нужно заняться. Кровь продолжала течь из длинного пореза на груди сквозь пальцы, несмотря на попытки сдавить сосуды. Раны ныли и отдавались болью при каждом движении, одна нога двигалась с большим трудом и, кажется, начала отекать. Набедренная повязка липла к телу, пропитавшись кровью, которая начинала подсыхать и холодить кожу.

Кое-как доковыляв до безвольно болтающегося человеческого тела гиртаблилу, Руншевар, подозрительно косясь на мощные клешни, свободной рукой взялся за рукоять хопеша и с силой надавил на него, словно рычагом раздвигая половинки шеи. Тихо хрустнули хрящи, мотнулась в сторону безвольно болтающаяся голова, изо рта гиртаблилу вывалился темный язык, а синеватая кровь твари полилась из разрубленных сосудов уверенным ручейком. Она уже не хлестала, как вначале, но в большом теле химеры ее еще было достаточно, чтобы промыть раны. Рун слышал, что голубая кровь людей-скорпионов ценится лекарями. Может, она и сейчас ему поможет.

Чуть теплая синеватая кровь гиртаблилу смешивалась с алой, приобретая странный грязный цвет и быстро мутнея. Опасливо ловя каждый шорох в лесу, удалось вымыть грязь из раны на груди. На бедре было сложнее — слишком неровные и рваные края, но все лучше, чем оставлять так. Однако промыть раны было недостаточно. Сжав зубы и давя рвущийся на волю стон, Рун, расшевелив клинок в ране, с силой дернул на себя рукоять хопеша, отчего все тело гиртаблилу дернулось, заставив эльфа испуганно отшатнуться, но оружие оказалось высвобождено. Юноша осторожно вытер острый, тяжелый клинок об остатки вымаранной набедренной повязки. На отполированном металле все равно остались разводы крови, но даже так и в сумерках он испускал огнистое блистание. Именно оно выдавало орихалк. За полгода в шахтах Двубережного царства, Руншевар успел навидаться и орихалковой руды, и самородков этого металла. По его опыту, этот меч был сделан из хорошего сплава.

В общем, получил воздаяние за свое жесткосердие, вовремя не обратил внимание на проблему близкого и дорогого мне человека. Теперь буду стараться финансово помогать ему выйти из сложной жизненной ситуации. Думаю, это простимулирует меня почаще и побольше писать. Пока в планах изменить график выхода прод, сократить промежуток между ними с двух недель до одной. Не знаю, поможет ли мне это и на долго ли меня хватит, но хоть что-то сделать нужно =)

Нервозно сминая в ладонях полы плаща, Кирнали пыталась подавить в себе рвотные позывы при виде развернувшейся перед ней сцены. Стоя на пороге выгоревшего портового склада, она могла без проблем осмотреть всю гавань. Как в лучах восходящего солнца алели над ней облака. Как они, отражаясь в воде, пятнами крови вздымались на ленивых волнах реки. Как каменные, вытесанные еще до Раскола из материнской породы пирсы разрезают длинные черные, копошащиеся и кричащие тени. Как эти тени набрасываются на свежую плоть, окропляя ярко-алыми пятнами и без того окровавленный камень.

Древние пирсы Рейи и ранее выглядели удручающе, и сейчас их вид изменился в только в худшую сторону. Причалы, по которым могли ходить пра-прадеды Анселан, были устланы телами и покрыты ярко-алыми пятнами свежей крови человеческой и синими — нечеловеческой. Исковерканные вселившимися бесами морские твари — лахамы — и защитники Рейи лежали бок о бок. И тех, и других скрывали широкие крылья проснувшихся спозаранку грифов, воронов и чаек. Кишки павших с довольным урчанием поедали бесчисленные своры боевых и сторожевых псов, которые лениво огрызались на птиц и даже не думали прерывать пиршество.

Головы пернатых падальщиков были покрыты кровью, они громко кричали, деля добычу, словно той было не в достатке после минувшего предутреннего часа. Псы, бывшие преданные спутники и соратники, поедали плоть своих хозяев и лизали их кости. И никто не пытался их отогнать. Меж телами только ходили несколько групп — наемники и гоблины. И единственное, что они делали — собирали оружие, доспехи и иные ценности, попутно записывая имена погибших, если их еще удавалось опознать. Когда живые двигались дальше, на время отступившие от мертвецов падальщики вновь набрасывались на погибших, уже лишенных последней защиты в виде шлемов и кольчуг.

Собаки снова вгрызались в остывшую плоть. С криками и гамом, шумно хлопая крыльями, птицы налетали на добычу. Мощные грифы быстро набивали брюхо, вороны и чайки старались урвать кусок плоти и на время отлететь, чтобы предаться трапезе в тишине.

Несколько воронов сидели и на покрытых сажей стенах склада, из которого за происходящим наблюдала Кирнали. Отвернувшись от них, Анселан торопливо, дрожащими руками открутила крышку на фляжке с ароматной водой и плеснула ее на уже и без того влажный и ставший грязным платок. Закрыв им лицо, подобно жрецам Священного королевства, Кирнали несколько раз неглубоко вдохнула, стараясь избавиться из засевшего в носу запаха гари и содержимого кишок, которые притащили с собой вороны.

Выструганный из жерди крюк был кривеньким и неказистым, с обрубком сука на конце, который входил в мягкие, обгоревшие тела лахамов с чавкающим звуком. Но волочь с помощью такого нехитрого инструмента уже начавшие пованивать трупы в сторону мыса и сбрасывать с берега в воду было проще, чем тащить их руками. Тварей было немного, и, хоть их осклизлые тела были увесисты, стаскивать их было невеликим трудом. Однако очередной уволакиваемый Руншеваром лахама словно смотрел на юношу своим одним, чудом не тронутым падальщиками глазом из-под разорванного мясистого века. Желтая склера и прямоугольный горизонтальный зрачок. Чудовище продолжало наблюдать за живыми с того света.

Торопливо скинув труп в море, Рун поежился, сгоняя с себя неприятную мелкую дрожь, пробежавшую по телу. Рядом, пыхтя, дотащил до края обрыва еще одно тело Олаф. С натугой скинув труп вниз, мужчина проводил его падение взглядом и плюнул вслед, когда бескостное тело шлепнулось о камни, не долетев до воды.

— Ублюдочные твари, — с отвращением произнес он, одной рукой навалившись на воткнутый в землю крюк и переводя дыхание.

На взгляд Руна, человек уже пришел в себя после испытанного ночью ужаса, но в его глазах все еще читалась диковатая искорка.

— Чего уставился? — обратив внимание на эльфа, огрызнулся Олаф. — Я не ты, не деревяшка бездушная! Я боюсь! И тебе бы посоветовал, но ты с концами пропащий. Эти твари, — человек указал на распластанное внизу тело, омываемое волнами прибоя, — мертвы, да не совсем. Бесы в их утробе, смекаешь? Бесы в них вместо души! Они не живы изначально. И сейчас дохляки дохляками, но бесы все равно рядом. Раздавить их надо, тела эти. Сжечь, дать сожрать. Или самим съесть.

Руншевар привычно выслушал монолог человека и уже собирался развернуться да уйти, но на последней фразе вновь ощутил неприятный холодок и покосился на Олафа.

— Чего замер? — насмешливо спросил мужчина. — Это всяко лучше, чем оставлять трупы нетронутыми. Не бесы, так иные голодные духи притянутся. Нормальные люди этой падалью не разбрасываются, а рабам скармливают.

Резко отвернувшись, Руншевар заковылял прочь от Олафа, чувствуя, как сжимается желудок, а в памяти вновь всплывает образ выпученного желтого глаза с прямоугольным зрачком.