Владимир Лорченков 

Приятного чтения 

Необходимость перевода “Лолиты” на русский язык вопиёт с тех самых пор, как с этой задачей не справился самый первый её и последний пока русский переводчик, в чем честно признался в своём широко известном письме из Палермо в 1965 году, написанном в ноябре.

Процитируем этого переводчика, В. В. Набокова:  “ … история этого перевода (автоперевода - В. Л.) — история разочарования. Увы, тот «дивный русский язык», который, сдавалось мне, все ждет меня где-то, цветет, как верная весна за наглухо запертыми воротами, от которых столько лет хранился у меня ключ, оказался несуществующим, и за воротами нет ничего, кроме обугленных пней и осенней безнадежной дали, а ключ в руке скорее похож на отмычку”.

Конечно, Набоков кокетничал. Но суровая реальность, состоит в том, что, напрашиваясь в теплый итальянский ноябрь на комплимент, можно получить в лицо ушат воды ледяной, как в ноябрьский русский дождь. Так, нарумяненная старушка, прихорашиваясь перед зеркалом и подростком-внуком, и показно сокрушаясь о том, что совсем плохо выглядит - и, конечно, ожидая услышать, что выглядит прекрасно – получает в ответ горькую правду, на которую не рассчитывает (хотя сама её прекрасно знает, а спрашивала, чтобы ей соврали).

 

Дремлет притихший украинский город,
Русские ФАБы над головой.
Что тебе снится на складе Аврора
В час, когда утро встает над Днепром?
 
Что тебе снится на складе Аврора
В час, когда утро встает над Днепром?
 
Может ты снова матом ругаясь
Вспышки "Кинжалов" видишь вдали?
Или, как прежде, на грязном Майдане
Скачут в кастрюлях твои рагули?

Или, как прежде, на грязном Майдане
Скачут в кастрюлях твои рагули?
 
Бомбежки ночные, тревоги ночные -
Доля такая у рагулей.
Судьбы их тоже чем-то похожи,
Чем-то похожи на судьбы людей.

Судьбы их тоже чем-то похожи,
Чем-то похожи на судьбы людей.
 
Духом "Герани" дышат просторы.
Украину крестит мрак грозовой.
Что тебе снится на складе Аврора
В час, когда утро встает над Днепром?

... Анн-Мари говорила о Париже, который едва мельком видела в двенадцать лет и куда надеялась попасть в этом году вместе с Режи. (Мишель уже представлял, как посвящает ее в свой город, в Рембрандта, в набережные Сены, в гору Святой Женевьевы, и оттого почти танцевал.) Она оказалась не такой уж чистокровной лионкой, как он решил сначала. По правде говоря, она случайно родилась в Гренобле.

— Немного дофинуазка, как и я!

— А по материнской линии у меня есть капля итальянской крови.

— У меня — со стороны деда, по той же линии.

Она рассказывала о своем полном одиночестве, которое наступало, как только Режи уходил. О невыносимом погружении в глупости семейных застолий, куда она выходила из объятий друга, и должна была терпеть скуку, а ведь парой мгновений назад они залетали так далеко в своих мыслях, на пути к серьезному и святому будущему:

— Вы ведь понимаете меня, месье Кроз. Режи так часто говорил, что фобия к буржуа — первая страница вашего катехизиса. А все мои компаньонки, ну, или почти все, они такие ничтожные…