Лиа Вампи 

Понятие времени растягивается, когда думаешь о том, насколько быстро достигнешь цели. В случае с путешествием в столицу получилось так же: я потерялась в счёте, сколько дней мы спали в поле, привязав коня к дереву, сколько раз мы въезжали и выезжали в города и сёла. Всё прошло мимо меня калейдоскопом, вихрем, и вот конь стоял уже у ворот города, из которого я давно уехала, живот слегка вырос, а Хосок выглядел так, будто вёз сокровище.

Прошло уже два месяца с того момента, как меня похитили. Ни одна служанка, которая шла до этого со мной бок о бок, ратуя о моей судьбе и внешности, к сожалению, явно не дожила до этого момента. Их всех столкнули с дороги, заставили уйти с другими людьми, которые их связали и дали по мешку монет за каждую. Я со слезами на глазах наблюдала за тем, как их уводили, они оборачивались, пытались поймать на прощание мой взгляд, а я лишь со вздохом отворачивалась лицо. Я была не в силах показать им, что всё хорошо, что они вернутся ко мне, и я их обниму в попытке утешить. И вот меня увели от них, оторвали, как дитя от матери, и заставили идти вперёд и только вперёд, через дожди, бури и камни, которые ранили ноги.

Мы шли неимоверно долго. Многие мои служанки уже упали, не могшие больше уйти, а я гордо шла вперёд, не смея преклонить голову. Кто бы что сейчас ни говорил, но я — принцесса, я должна показывать своим людям, что нет ничего страшного, я рядом, я могу взять за всех ответственность на себя, и если не унываю я, то и вам унывать не стоит. Надо только взять себя в руки, не паниковать и слушать, что тебе говорят.

Даже если тебя проводят по неблагополучному району города связанным, жители прячутся, потому что видят девушку с распущенными волосами, идущую во главе процессии, связанную, но со штормом в глазах, с энергией, которая льёт через край. Я не брошу своих людей, пускай и не знаю каждого поимённо, я сделаю так, чтобы нас не разъединили, и постараюсь, вырвавшись, забрать с собой большинство.

Чтобы их не продали в рабство.

Хотя, скорее всего, меня тоже готовили в рабство. Ценнейший же продукт — сама дочка императора, и пока никто не знает, что меня похитили, жители города за лесом так и будут прятаться по домам, убегать от разбойников, которые держат здесь власть, они не получат ничего. Ни грамма золота, ни украшений, ни даже ножа под сердце. Я была безоружна, ограблена, но дух мой не был сломлен, и я хотела, чтобы и мои люди чувствовали то же самое, что и я.

Желание жить, защитить всех рядом и, конечно же, сделать так, чтобы никто из моих людей ни в чём не нуждался. Я могла себе это позволить. Я могла поговорить с ними и подговорить на восстание. Мне уже было всё равно на то, что на лесной тропе остался лежать Тэхён — если он не жилец, он нам не поможет, никому, даже мне, сколько бы он ни просил отдать ему долг. Может, эти домыслы и помогут ему выжить, добраться до дворца и предупредить моего отца, а там уже будь что будет.

Я оставалась оплотом спокойствия там, где никто не мог сохранять его.

— Давай эту девку сюда, — меня дёрнули в сторону, верёвка натянулась, а потом стесала кожу с моих запястий, я сделала шаг к коню, к которому была привязана, и прижалась к его тёплому боку. Ноги уже не держали. Холод, покрывающий улицы, словно снег, пробирал до костей. Сверкнул кинжал — он распорол верёвку, оставив лишь небольшой участок, за который схватился старший из разбойников, тот самый, что улыбался мне. Я бы ни за что не поверила, что он их командир, выглядит слишком невинным для такого страшного звания. — Эй, вы там! Девушек на сеновал, мужчин в подвал. Всех сторожить. А ты пойдёшь со мной, императорская дочка.

Утром я проснулась и не нашла рядом с собой Джина, даже когда на ощупь прошлась по простыням, одеялу и подушкам. В сердце заныла и так надорвавшаяся струна, но шорох в комнате дал понять, что я тут не одна. Отодвинув полог, я надеялась увидеть Джина, даже улыбнулась, но меня встретил лишь хмурый взгляд Тэхёна, не говорящий ни о чём хорошем. Он был оскорблён до глубины души, готов был разорваться бомбой над моей непреклонной головой, а я не хотела с ним ни о чём говорить. Если я и любила его до того момента, как перенеслась сквозь пространство и время, то теперь же — нет. Я ни за что не стану его, я ни за что ему не покорюсь.

Мы никогда не будем вместе ни в его памяти, ни в его восприятии.

Я так и вылезла, наполовину обнажённая, из постели, просто одёрнула бельё и прошла мимо к миске с уже холодной водой, которую принесли служанки пару часов назад. Я могла поспорить, что когда Джин ушёл, его место занял Тэхён, а я и разницы в полной темноте и тишине не заметила, но не прижалась к чужому телу, не ответила на объятия, а потом и на утренние ласки. Моё тело всё это знало, я лишь осознавала постфактум, когда мой супруг наблюдал за моим умыванием. Только когда лицо охладилось, когда глаза перестало щипать от так и не выплаканных слёз, я взяла полотенце. Тэхён подошёл ко мне, мягко положил руку на локоть и постарался улыбнуться. Сквозь оскорбление трудно проявлять позитив, и я чувствовала, что если Тэхён не забудет всё то, что произошло ночью, я очень сильно пострадаю. Нет, может, он меня не убьёт, но я понимала, что поведение Джина, его предложение, то, что он выдал себя перед служанками за моего мужа, нанесло ему страшное оскорбление.

— Как спалось? — спросил Тэхён и притянул меня к себе. Казалось, он не обижался, решил придерживаться иной тактики, но я всё равно напряглась, отвечая на его объятия, в которых не было тепла. Только осуждение и бесконечная жалость к самому себе.

— Неплохо, — сказала я, улыбаясь напряжённо.

Мне действительно спокойно спалось, неплохо; рядом с Джином было тепло и уютно, я наслаждалась моментом близости и всё время пыталась его обнять, как в старые времена, как бы это ни звучало. Даже сейчас, прикрыв глаза на выдохе, я вообразила, что передо мной далеко не Тэхён, а только что проснувшийся Джин, который смотрит на меня, улыбается и выглядит донельзя счастливым. Увы, счастливы мы тут не будем.

Когда я изучала брачные церемонии в королевских семьях, то поражалась, какими же они были масштабными, какими же они были пафосными, будто больше нет никаких способов продемонстрировать власть и богатство. Наверно, с высоты человека, который живёт в совершенно другой эпохе, в другое время, имеет иное социальное положение, мне это казалось смешным. У них будто не было других статей расходов, чем свадьбы, бесконечные пиры и войны, в которые вкладывался не столько денежный, сколько людской ресурс.

И вот теперь меня готовили к свадьбе: терпеливо вымывали, вычёсывали, снова, как в первый день моего прихода во дворец. Потом стали одевать в свадебную одежду, словно я очень нуждалась в муже, его внимании, его опоре. Тэхёна я не видела со вчерашнего вечера, всё как положено, Джина не видела тоже, он будто не имел права показываться мне на глаза, как и муж.

В те моменты, когда служанки расчёсывали мои волосы, я ощутила ещё большее одиночество, чем всегда. Рядом не было мамы, которой я могла позвонить. У меня не было телефона, в котором имелся номер мамы СокДжина, которая могла сойти за мою подругу в некоторых ситуациях. Я не могла пойти в любимое кафе, расслабиться под лёгкими струями душа, записаться на йогу или вообще сесть и поработать со статьями. Я могла лишь… быть куклой, которую купают, одевают, благо не кормят с палочек. Я приподнимала подбородок, но не чувствовала величия. Я давала указания несмело, не так, будто с самого детства этим занималась, а так, будто я самозванка под маской принцессы.

— Госпожа принцесса, какое счастье, — начали говорить придворные дамы, а я смотрела на себя и понимала, что не хочу быть в этой одежде, с этой причёской ни на каком празднике. — Совсем скоро вы станете замужней женщиной, у вас изменится причёска, одежда, пускай и не принцу будете женой, но господин Ким сделает всё ради вас.

— А потом вы родите детишек! Много детишек!

— И обязательно будут мальчики, много мальчишек, чтобы за вас, госпожа принцесса, могли постоять!

Под конец одевания я поняла, что мозг у меня настолько отключился, что дальше уже и некуда. Я перестала воспринимать слова, что произносили придворные дамы, я перестала отвечать на вопросы, которые и так должны быть без ответа. И со мной тоже перестали разговаривать, только редко-редко что-то между собой, прикрыв губы, будто хотели скрыть любые эмоции. Для меня их сокрытие было подобно белому шуму и одновременно с этим — молчаливой пустоте, в которой я пребывала и так со дня смерти Джина. И только разговоры с Джином, который есть здесь, который мой брат, который спокойно может меня тронуть, обнять, которого я могу поцеловать хотя бы в щёку, хоть как-то меня заземляют, хоть как-то у меня получается на мгновение забыть, что произошло там, в далёком будущем.

Дождь барабанил по стеклу, темнота опускалась на город, а я сидела напротив психолога и не знала, что сказать. До конца сеанса оставалось семь минут — именно столько показывалось на таймере, но мне всё равно, потому что за эти разговоры плачу не я. Я отвела глаза. Доктор Нин говорила мне, что я могу не стесняться, открыто выражать свои чувства, хоть кричать, хоть бить кулаками стул, но я должна хоть как-то показать, что мне не всё 
равно на свою жизнь.

Йерим берёт отдых — совсем ненадолго, но пары выходных, проведённых дома наедине с собой, хватает, чтобы выдохнуть и прийти в себя, понимая, что в родных стенах никто не навредит. Она готовит, убирается, разрисовывает стену комнаты и даже пытается готовиться к экзаменам в перерывах. Сдаёт домашнее задание, делает видимость идеала и получает одобрение старшего брата, который становится слишком счастливым со временем, проведённым на работе. Йерим даже грешным делом, почитывая «Суровое испытание», думает о том, что у него появилась девушка.

Югём не может себя физически смотреть стримы Эви, в которых она вновь превратилась в невинную булочку, еле-еле показывающая грудь. При этом поток комплиментов не иссяк, словно пересохший ручей, а наоборот, увеличился. Каждому нравится её игра на камеру, нравится то, что она не отдала себя так называемому насильнику, а он лишь довёл её до пика удовольствия.