— Если бы я мог тебя ненавидеть, я бы тебя ненавидел. Но ты не вызываешь у меня ничего, кроме отвращения и пренебрежения.

И желания. Чонгук забыл, что значит это слово.

Холодный пол ломал кости и дырявил внутренности, кровь стекала по содранным коленям и локтям, внутри и между бёдер поселилась гулкая боль, не позволяющая даже подняться на ноги. Ей никто больше не поможет — никогда, даже через секунду не уймётся боль и не перестанет кровить сердце. Хонджун самой себе отвратительна, она боялась раньше, что её поймают, изнасилуют, а это позор, позор и ещё раз позор. Но её не поймали — похитили, и не просто изнасиловали — надругались так, что она запомнит навсегда руки Чонгука, его движения, его тело.

Он смотрел ей в глаза, когда повалил на спину и вновь принялся совершать насилие. Смотрел в глаза и улыбался, держа её руки над головой, а бёдра так и приросли к полу. Страх кусал за плечи сильнее демона, в ягодицы впивались доски, а голова билась о стену, что готова была отвалиться и покатиться вдоль коридора. Лучше бы она упала в обморок! Но каждый раз, когда Хонджун силилась закрыть глаза, её били по щеке остервенело и больно, кожу жгло так, как не болела она до этого, а в тумане, стоящем перед глазами, она видела Тэхёна и Юнги, будто не осуждающих, будто желающих расправиться с ней.

А Хонджун же улыбалась: она больше не невинна, она может попробовать заключить сделку. В груди стояли льды, когда Чонгук кончил прямо в неё и, зарычав, укусил за сосок, затем целуя нежную шею и плавно отстраняясь. Свобода была относительной: ноги всё равно были распахнутыми, бёдра и губы мелко дрожали, а девушка не могла пошевелиться. Даже помолиться, даже слово сказать не смела. Просто смотрела, почти не дыша, на демона, и внимала каждому его вдоху.

Если она скажет: «Будь ты проклят», он только засмеётся, потому что Чонгук уже проклят.

Сколько девушка так пролежала, она не знала. Пыталась считать по биению сердца — запуталась в счёте, голова закружилась, но всё же смогла сквозь боль и дрожь сесть. Это уже было достижением. Руками пришлось нашарить выступ подоконника, а затем и приподняться тоже самостоятельно, ведь в этом царстве приходится рассчитывать лишь на саму себя. Неверные ноги подкосились, когда Хонджун всё же встала, а как только увидела пятна крови на досках, поняла, что сейчас станет плохо. Но вроде не настолько тошнило, потому можно попробовать добраться до комнаты.

Те пятна крови исчезли в следующую секунду, как только Хонджун сделала шаг по направлению к личной комнате. Дом принял своеобразную жертву, облизнулся сыто и спрятал свою сущность от девушки, которая плелась к лестнице.

Коридоры вытягивались, изменялись, и Хонджун уже не знала, куда шла, самое главное — прямо, вроде к лестнице, а вроде и нет. Прошла кухню, где Чонгук в первый раз воспользовался её ртом, потом наконец нашла лакированные ступени, хватаясь за перила и начиная подниматься. Ей бы в ванную, а потом упасть на кровать, но она могла только волочить за собой ноги, выдыхала от боли в животе и только в комнате позволила себе быть слабой.

Вой раздался по всему второму этажу, он смешался с дыханием и хриплыми рыданиями, что вырывались с болью из самого горла. Расширенные зрачки смотрели прямо перед собой: на давно не горящий камин, на ковёр, мокрый от сырости, на кровать, где была положена одежда — словно насмешка, словно подачка. Ткань хотелось разорвать, выбросить из комнаты, сказать, что она не нуждается отныне в жалости.

Хонджун прошлась кулаками по полу, занозы впились в пальцы и ладони, а она продолжала кричать настолько громко, насколько могла. В этом крике смешалось всё: и отчаяние, и животный страх, и лютая ненависть, граничащая с отвращением к самой себе. Только когда воздух в лёгких кончился, Хонджун позволила себе упасть на кровать, сдирая с себя всё, что на ней разорвал Чонгук. Эти клочки ткани, которые лишь слегка прикрывали тело, ни на что теперь не годны, их не починить — да и не надо. Стыд пропал тогда, когда сорвались покровы. Стыд ушёл, уступив место клокочущей ярости.

— Одевайся.

— Выходи из тьмы, если хочешь со мной поговорить.

Конечно, не стоило так говорить с Тэхёном, который до того падал ей в ноги, обнимал худые колени и смотрел преданным щенком. Теперь же Хонджун не могла смотреть ни на кого ни со снисхождением, ни с добротой. Всё это выжглось на обратной стороне глаз, в самом мозге, и девушка лишь сжимала пальцы в кулаки, готовая напасть в ответ. Ощетинилась, обросла колючками, понимала — её никто не защитит, кроме неё самой. Она осталась одна, нет ни единого защитника, который может помочь.

— Что, неприятно смотреть на такое тело? — Хонджун подняла голову на Тэхёна, что вздрогнул и отвернулся. — Мне тоже теперь неприятно. Его прикосновения как клеймо на коже. Я ощущаю их до сих пор.

— Прости, не уберёг.

Одним «прости» не сможешь заглушить боль. Тэхён слишком хорошо понимал, что если даже будет снова лежать у неё в ногах, то Хонджун даже не взглянет на его бренное получеловеческое тело. Да, он умеет сострадать, он может это делать, не пряча взгляд и не лукавя, но сейчас понимал, что это будет лишним. Хонджун не примет ни извинений, ни остальных громких слов. Ей надо просто отдохнуть и побыть наедине с собой. Но всё же Тэхён не мог оторвать глаз от тела девушки: худое, подтянутое при этом, с небольшой грудью, оно привлекало мужскую суть и не позволяло отойти. Ему было удивительно, что Хонджун до сих пор до Чонгука сохраняла невинность, не стала той, фотки которой гуляли по интернету, не ступила на кривую дорожку. Она ведь могла — воспитание не позволяло, стыд не позволял, а сейчас приковала к себе взгляд наполовину человека, наполовину демона, который сам стыдился, что думал о девушке.

— Я тебя прощу только тогда, когда ты заставишь своего отца заключить со мной сделку, — губы Хонджун изогнулись; она слегка отвела руку, дав бо́льший обзор на грудь, но Тэхён отвернулся, будто не желая смотреть на тело перед собой. Хонджун будто до конца останется для него телом, на которое он засматривался, которому в любви клялся, но это совсем другое, это не по-человечески, это по-другому. — Что, не можешь мне пообещать этого? Тогда и я не могу ничего сказать в ответ на твоё «прости». Какой смысл в твоей любви, если ты не можешь меня защитить?

Хонджун капризничала, словно ребёнок, не хотела признавать слабостей, не желала посмотреть на ситуацию под другим углом. Она хотела жить, она не хотела выживать. Подобное закаляет характер настолько, что Хонджун уже самой себе казалась окончательно сформировавшейся и, главное, выжившей, хотя не до конца понимала, какой она на самом деле хотела быть. Потому в глазах потемнело, а тело, будто подчинённое чьей-то воле сверху, упало на кровать. Волосы разлетелись по мягкой подушке, из груди вырвался стон, а руки сцепили грудь, будто хотели вырвать её и бросить в камин. Она ощущала себя слишком распалённой, несмотря на то, что между ног продолжали храниться следы насилия, а Тэхён смотрел на Ким с ужасом. Он не знал человека, что лежал сейчас на кровати, хватаясь за шею, и судорожно поджимал ноги. Он боялся Хонджун. Он боялся за неё.

— Прекрати, — сказал сквозь боль, но что-то невидимое ударило по вискам — она не прекратит, потому что целиком увязла в болоте под названием «страсть», похоть присоединилась и сплела тела физическое и духовное вместе, словно переплетая косы. Только кто был тем невидимым? Чонгук? — Хён, пожалуйста, не мучай её, она и так уже натерпелась.

— Это не я должен прекратить, это ты так на неё влияешь, — хмыкнул Чонгук на ухо, — ты забыл, что ты соткан из порока, как и я сам? Все мы одинаковые, Ким Тэхён. И судьбе всё равно, что ты можешь искренне восхищаться этой девчонкой — почувствовав силу, равную тебе, она раздвинет ноги и станет ждать. И она ожидает — посмотри сам.

Юнги тоже был осколком Похоти, как и Чонгук, только связался по рукам и ногам со страстью, с любовью, граничащей с извращением. Сын перенял всё это отчасти, но усиленные в несколько раз чары, его окружающие, скомпоновала в единое облако мама, человек. Ох и не знают люди, какой властью обладают, не знают, что ничего делать не должны, чтобы привлечь демонов — они сами зачастую в ноги падают и не оставляют никогда. Быть демоном даже наполовину — проклятие, если не готов к последствиям. Тэхён опустил голову. Да, он признался Хонджун в чувствах, но сейчас ему было странно смотреть на тело, что распласталось на чуть тёплых простынях — это тело не было ему отвратительно, наоборот, симпатично, но что-то в ней настолько сильно поменялось, что не хотелось даже возлежать с ним.

Хонджун утратила свою привлекательность для Тэхёна, как только потеряла невинность и обрела то, что получают взамен — огонь, страсть. Да, то, что с ней случилось, было откровенным насилием, которое Киму и не хотелось оправдывать, но сейчас, глядя на кровать, на тонкие лодыжки, запутавшиеся в простынях, он не мог понять, что делать дальше. Бежать отсюда? Сесть рядом? Или же воспользоваться ситуацией?

Тэхён потряс головой, сгоняя наваждение, а потом обернулся, глядя прямо в бесстыдные глаза Чонгука, который наблюдал за разворачивающимся перед ним театром. Одно резкое движение могло разрушить всё, но Тэхён занёс кулак и изо всех сил ударил главного демона по лицу так, что он отшатнулся к распахнутой груди. Ещё чуть-чуть — и сын Юнги порвал бы того, кто обещал его не трогать, пока они живут под одной крышей. Ещё чуть-чуть — и Тэхён бы выбросил Чонгука, распахнувшего кожистые крылья в защите, в коридор самостоятельно, без помощи какой-либо магии. Он был страшно зол, крылья носа трепетали, как и когти на крыльях самого Чонгука, который глядел на него концентрированной злобой, расплывающейся по чёрной радужке.

— Я не ослушался и не хочу тебя убить, — прошипел Тэхён под аккомпанемент вздохом и скулежа Хонджун, что осталась за спиной, на кровати, распятая, будто уходящая на алтарь брошенной и разорванной невинности овечка. — Я хочу лишь помочь ей. Немного облегчить жизнь здесь. Ты и так делаешь всё, лишь бы она отчаялась, а я хочу… я хочу, чтобы она здесь чувствовала себя неплохо.

— Ты предаёшь собственную сущность, — прошипел Чонгук, сплёвывая на тотчас же зашипевший ковёр чёрную кровь. — Ты стараешься для человека, который должен тебе прислуживать, ты стараешься для человека, — вой от Хонджун был нестерпимым, что сводило скулы и хотелось заткнуть ей рот широкой крепкой ладонью, но в этом состоянии ей понравится всё, что только предложат, даже лишение кислорода, даже смерть, — который годен лишь для плотских утех. Это женщина, Тэхён. Женщины не достойны того, чтобы их жалели. Они не как Ева до укуса запретного плода. Они стали за эти тысячелетия ещё хуже. Это ты молод, ничего не знаешь. Мы с твоим отцом видели всё. Мы — мир. А ты и Хонджун — лишь осколки мира, пережиток того, что можно назвать нравственностью. Ты же ведь хочешь её, не так ли?

«Да», — Тэхён отступил от Чонгука на шаг, но не смог ничего сказать вслух, будто перекрыли дыхание, будто сказали заткнуться, будто попросили приложить к носу тряпочку, пропахшую хлороформом — как в клише-фильмах, где думают, что из-за этого человек заснёт спустя две секунды. Тэхён хотел обладать Хонджун, что лежала, призывно трогая своё тело руками, но не мог — не ему она принадлежала. Если он сказал, что любит, это не значит, что он может к ней прикасаться. Это не значит, что он должен на каждое «хочешь ли?» Чонгука отвечать: «Да». Когда-нибудь согласие его погубит.

— Я вижу тебя насквозь, Ким Тэхён. Не пытайся сопротивляться собственной сущности. Не пытайся сопротивляться мне. И помни: я — весь мир, а ты — что останется от него, когда мир выжжет огонь. Делай что хочешь. Развлекайся, Ким Тэхён.

Как только Чонгук исчез, Тэхён обернулся к девушке, лежащей на кровати тихо без сознания, выругался себе под нос, завернул её в простыню и взял на руки. Он сопротивлялся далеко не неожиданному желанию бросить её на кровать, возлечь рядом и обладать её телом, но нёс сначала по коридору, а потом и по лестнице вниз в ванную комнату. Бедняжка была мокрой от пота, на белой простыне проступали пятна крови, которая так и не засохла и будто стала литься с бёдер с удвоенной силой, и Тэхён старался смотреть только на чуть бледное лицо девушки, губы которой еле-еле шевелились. Жалость затопила грудь, но демон постарался отключить все чувства и просто опустил бедняжку на дно ванной, включая чуть тёплую воду.

Ему бы перчатки, чтобы не оставлять горячих следов пальцев на коже, только их под руками не было. Так и получалось, что он касался её, поднимал локти, бёдра, а Хонджун, очнувшаяся, смотрела на Тэхёна с животным страхом в глазах, не пыталась ничего сказать ни в упрёк, ни против, и только подчинялась каждому его движению. Демон отмыл её от грязи, от крови и переключил воду на кран, затыкая слив ванны. Потом присел рядом, упёрся головой в холодный бортик ванны и устало вздохнул.

— Прости, я не спас тебя, — прошептал, чувствуя прикосновение влажных, чуть дрожащих ладошек к макушке. — Прости, что позволил себе предать тебя.

— Ты ни в чём не виноват.

Тэхён помнил своё детство: помнил, как мать не понимала, почему у сына в глазах разливалась чернота, почему он кричал, а кожа на спине вечно была рваной; помнил, как Юнги ругался с ней, а потом открыл свою сущность, вызывая крик обычной человеческой женщины, не верующей, не видевшей до этого чудес, зато видевшей дьявола. Мать растила его в любви, но к подростковому возрасту сошла с ума от нервов, потому что слышала про особенных детей, но чтобы у неё был у самой настолько же особенный ребёнок — она не предполагала. Тэхён не отличался почти от сверстников, так же осваивал школьные знания, развивался, общался с девушками, хотя по природе своей не испытывал к ним ничего, кроме презрения. Его и в старшей школе называли холодным королём, потому что его любили все, а он — никого. Ничто не могло растопить его ледяное сердце, кроме, кажется, этой беспомощной девушки, что лежала в ванне, полной воды, и мечтала об одном — утопиться.

Кажется, его всегда привлекали самоубийцы.

Тэхён чувствовал странное влечение к тем, кто хотел свести счёты с жизнью. Ощущал возбуждение, когда они находились на крайней степени отрицания собственных чувств, подавали признаки заражённых смертью органов и не стеснялись говорить, что частичка их уже умерла. Хонджун ничего не говорила, но Тэхён слушал её душу, она покрылась минорными нотами и полутонами, говорящими об отчаянии. Он прижался горячими губами к такой же горячей ладошке, которая сильно обхватывала бортик, и поймал на себе взгляд, полный страха и непонимания. Если бы перед Хонджун сейчас сидел бы Чонгук, она бы отпрянула, закричала, подняла волну воды телом, бросившимся к стене, но она лишь смотрела на Тэхёна, такого будто бы родного и знакомого, и не понимала, зачем он всё это делает.

— Уйди от меня, пожалуйста, — всхлипнула так, что у Тэхёна затрепетало сердце, так, что он захотел действительно уйти от неё, скрыться с глаз, — я уже не знаю, что испытывать. Я не знаю, что мне думать о тебе, о себе, обо всём, что происходит. Я сломана, Тэхён. И твоё нахождение рядом со мной ещё больше меня ломает.

— Я лишь хочу помочь, — с надрывом сказал Тэхён, не зная, что делать дальше. Действительно подчиниться? А может, и не оставлять её? Вдруг ей станет хуже? Вдруг это лишь прикрытие, чтобы дать ей вырыдаться, высмеяться и сойти с ума окончательно? Тогда уж рядом с ней ляжет его голова, потому что он тоже готов окончательно умереть.

— Если такова помощь, — Хонджун посмотрела на бёдра, изласканные терзающими прикосновениями Чонгука, тронула пальцами разорванные губы и взглянула на дрожащие ладони и колени, — то мне она не нужна. Спасибо за всё. Дальше я сама.

Тэхён резко поднялся на ноги — голова пошла кругом, он поджал губы, а потом, бросив широкое полотенце на пол, покинул ванную, хватаясь за волосы и захлопывая дверь. Как же мерзко ему было в глубине души! Как же ему было плохо от этого «спасибо за всё» — будто отрезали шматок сердца и бросили его повару, сказав варить до готовности, а готовность исчислялась лишь количеством колебаний, которое издавал бедный орган, лишённый хозяина и тянущийся к нему из последних сил. Тэхён был выжат полностью, качал головой, идя по коридору, а потом увидел собственного отца, что качал головой.

— Тебе не стоило вмешиваться во всё это, сын, — Юнги смотрел прямо на то создание, что породил, и Тэхён скривил губы — и сам знал, что зря, всё зря, нельзя было даже на сантиметр тянуть руку Хонджун, та её откусила, выплюнула и решила, что с них хватит. — Я тебя предупреждал, что игрушки Чонгука — его собственность. Надеюсь, тебя это научит не вмешиваться не в своё дело.

Горечь разлилась по языку и подъязычной, Тэхён сдавленно кивнул, а потом обошёл Юнги, шествуя в комнату, которую мог назвать в этом огромном негостеприимном доме своей. Открыл дверь, оглянул пространство, в котором жил уже много лет, а потом осел на колени, посмотрел на руки, заляпанные кровью невинной жертвы, и его дыхание перехватило. Что делать дальше? Зачем он создан? И одной птицей в голове билась мысль: «Надо спасать Хонджун». Тэхён же мог выйти на поверхность, мог поймать её старшего брата, сжать его глотку и заставить обратить сделку вспять. Но всё же Чонгуковым шёпотом в голове слышалось: «Ты её не спасёшь».

Спасёт. Обязательно.

Переход между мирами был открыт любому демону, который того желал, и Тэхён, зажмурившись, представил солнечный Сеул, представил лицо Нам Джуна, которого видел лишь однажды, и сразу же переместился к нужной квартире, открывая дверь, что призывно поддалась. После расставания с девушкой, которую Ким любил, его берлога окончательно стала холостяцкой. В комнатах пахло свечами, старыми книгами и соджу, чей аромат тяжестью осел на носу Тэхёна. Видимо, Нам Джун стал выпивать, заливать свою не успокаивающуюся совесть алкоголем, и демону даже смешно стало. История знает много людей, что пытались забыться в винных парах, но потом не могли совладать с собой и кончали жизнь самоубийством, умирали под гудок поезда или же уходили в тёмную подворотню навстречу своей судьбе.

Сам Нам Джун выглядел никак не лучше: небритый, с красными глазами, он не пугал, наоборот, его хотелось пожалеть, погладить по голове и сказать, что всё хорошо. Но Тэхён, глядя на опустившегося на дно мужчину, не испытывал к нему жалости или же добра. Наоборот, его хотелось избить, всю душу выпотрошить, чтобы он потом ползал в ногах, подобно ужу, и просил прощения. А Тэхён потом гордо скажет: «Не у меня надо просить прощения, а у своей сестры. И не стыдно ли тебе, мелкий червяк?»

— Кто ты и как ты вошёл в мой дом? — хрипло спросил Нам Джун. Мозг не хотел соображать, не хотел шевелиться, и мужчина очнулся только тогда, когда получил тычок в плечо. Боль расползлась по руке, он ахнул, а потом замахнулся, но Тэхён оказался за его спиной. — Ты… ты от Чонгука. Я уверен в этом. Ты не мог так быстро переместиться. Ты демон. Как и он. Зачем ты ко мне пришёл?

— Мстить за неё, — скривил губы Тэхён, прижимая Нам Джуна к стене. Тот лишь выдохнул парами алкоголя, а потом сжал запястья Кима. — Думал, что ты чего-то добьёшься своей ненавистью? Добился. Тебя ненавидит весь ад.

— И что мне дело до всего ада, если я ненавижу лишь одного человека, который там находится? Да и можно ли её назвать человеком теперь? — скривил губы Нам Джун. Он о многом знал. Даже слишком о многом. — Она не человек и никогда им не была. Она даже не женщина. Она просто мразь, которая не должна была выжить.

— Неужели можно так завидовать собственной младшей сестре? — Тэхёну было тяжело держать тушу, весом намного превосходящего его самого, и он отпустил Нам Джуна, что кулём свалился ему прямо под ноги и даже не потрудился подняться. Только рассмеялся — глухо, будто резал стеклом по ушам. — И тебе даже сказать нечего? Обучился тому, что давно запрещено, стал подобен тому, кого постоянно ненавидят и презирают, и ещё смеёшься? Что же ты за человек такой, Ким Нам Джун?

— Ты сам явно понимаешь, кто я, — сказал Ким, обнажая зубы и тяжело поднимаясь с пола. — Думал об этом, а теперь знаешь. Ну же, скажи, кто я. А я скажу, кто ты, посланник.

— Ты — животное, — в сердцах воскликнул Тэхён, да так, что рассыпалось стекло в окне. Ему было больно за девушку, которая смотрела на него со страхом в глазах, ему было больно за неё так, как больно лишь матери смотреть на мёртвого ребёнка, который не так проглотил полную сока виноградинку. — Никак иначе тебя нельзя назвать.

— Так ты же меня не лучше, Ким Тэхён, — собственное имя так ударило в грудь, что Тэхён отступил к стене. И кто из них теперь охотник, а кто — жертва? — И как же демон, который сам откололся от похоти, может ненавидеть человека, который соткан из зависти? Хочешь философских разговоров, приходи в пятницу к двум.

— Отчего же ты пьёшь? — спросил Тэхён, сжимая кулаки. — Ты Хонджун и не любил ведь никогда. Ты не можешь горевать по ней.

Нам Джун ухмыльнулся. Зачесал сальные волосы назад, склонился над Тэхёном и только потом сказал:

— Не почувствовали, как мать наша с ней умерла? А Хонджун должна была, но, видимо, секс с потусторонними существами приятнее, чем с её женихом, — и расхохотался так жутко, что Тэхён отступил в коридор, в темноту. Даже там было приятнее, чем рядом с безумцем, который не ведал, что творил. Не ведал, что говорил. — Или ты тоже с ней развлекаешься и просто думаешь, что она неплохая любовница?

— Она была невинной, — сказал Тэхён, понимая, что отсюда нужно бежать. И чем скорее он убежит от человека, который обладает магией, тем будет целее собственный разум. — Она была невинной и очень любила своего жениха. И почему ты так о нём говоришь?

— Я не люблю слова «о покойниках либо только хорошо, либо никак», — Нам Джун склонил голову набок, не понимая, почему же так изменилось лицо демона перед ним. — Ну-ну, об этом тоже никто в аду не знал? Этот сладкой парочке только там и место. Только пустите её, такую порочную теперь, к этому ангелу, и что будет? Мир схлопнется. Но я-то знаю, что его нет рядом с Хонджун.

— Я не понимаю одного, — Тэхён больше не хотел касаться Нам Джуна, он вызывал в нём лишь отвращение, онемение пальцев и тошноту, — почему же она так сильно тебя любила? Неужели в тебе есть капелька света, которую она смогла найти?

— Нет во мне света, одна лишь только тьма, как и в твоём хозяине, — Тэхён качнул головой — Чонгук никогда не был и не будет ему хозяином, и как бы Нам Джун ни пытался его задеть, он ведь не заденет. — Чего отрицать, если знаешь, что собачкой прибежишь к нему по первому зову? Тебя это не должно пугать. Не сейчас. Не сегодня. Ни когда бы то ни было ещё.

— Что ты вообще знаешь обо мне, грешник? — Тэхёну не хватало собственных сил, сил отца, чтобы возвышаться над Нам Джуном. Рядом с ним он чувствовал себя букашкой, которой порвут крылья с такой силой, что их будет не склеить, не срастить. Да и получится ли вообще защититься от этого человека? — Ничего. Упокойся с миром, пока окончательно не убил себя ненавистью, злобой и завистью. Поверь, если ты сейчас раскаешься и попросишь прощения у сестры, это будет лучше для всех.

Лучше для Хонджун, для Тэхёна и самого Нам Джуна. Может быть, и для Чимина, да упокоит Господь его душу. Кроме животной части, в Нам Джуне не было ничего — только ужас, смрад и отвращение. Даже Тэхёну, привыкшему к аду, к его тёмной стороне, к страху и ужасу, было плохо рядом, некомфортно. А старший брат девушки, которая сейчас стояла в одном полотенце перед Юнги, только ухмылялся и говорил свои последние слова Тэхёну:

— Я не упокоюсь с миром, пока не буду знать, что она умерла в адских мучениях.

— И что теперь делать? — спросила Хонджун будто у самой себя, но одновременно и у Юнги, что смотрел на неё, прикрытую лишь белым полотенцем. — Я хочу заключить сделку. Я скажу больше: готова. И если ты сейчас уйдёшь, я буду к этому готова и просто продолжу быть мученицей в собственных глазах. Но ни ты, ни Чонгук не позволите мне этого сделать.

— Невозможно находиться в аду и думать, что ты останешься до конца своей бренной жизни мученицей, и при этом стоять практически нагой рядом с демоном, а до этого — стонать перед его сыном и понимать, что хочешь его, — щёки Хонджун покраснели, она поняла, что со стороны всё это выглядело именно так. На самом деле, она сама не понимала, что ею овладело, не чувствовала нахождения рядом Чонгука, что смотрел на неё тёмными глазами из всех углов одновременно, она лишь поддалась влиянию демона. Поддалась его силе, его вниманию, посмотрела на Тэхёна совсем другими глазами и не поняла, как оказалась в ванне. — Я знаю твои потайные желания, Ким Хонджун. И не позволю, вопреки Чонгуку, тебе развлекаться здесь со всеми. И не позволю тебе заключать со мной сделку. Мне нечего тебе дать, тебе нечего мне предоставить.

«А спасением дев в беде я давно не занимаюсь».

Была бы возможность, Хонджун бы убежала, но ноги были настолько слабы, что отказывались двигаться, только хотели подкоситься, как ей пришлось взять себя в руки и отвести взгляд от Юнги. Он не отступится от своего, а она не пойдёт к Чонгуку, хоть и может, ведь он сам предлагал заключить с собой сделку. Только они в неравных условиях. Она слабее его и физически, и интеллектуально, она не пишет гениальный роман, который не поймут современники, как Мастер в Булгаковском романе, она не желает выбраться из бедности, как того желал Джеффри Темпест. Она желает освободиться. Вознестись. Она мечтает о том, чтобы мучения прекратились.

— Спасибо. Я тебя услышала, — слеза задрожала на чуть дрожащих ресницах, и девушка сморгнула её. Капля упала на ключицу и стекла ниже. — Я доживу отведённое мне время так, как должна была. В молитвах и отчаянии.

— А работали хоть когда-либо твои молитвы? — прохрипел Юнги, и в его голосе послышалось всё отчаяние этого мира, вся его грязь, весь ужас, который он когда-то распространял. И не подумаешь, глядя на этого нечеловека, что он разрезал глотки без ужаса и отвращения, питался в походах тушами мёртвых животных и заходил в соборы, не боясь креста. Это кресты его боялись, переворачиваясь, а потом и церковники чувствовали, что происходило нечто странное. Хонджун застыла, так и не смея взглянуть больше на Юнги. — Вот видишь. Ничего не работает. Ты пытаешься найти спасение в том, чего нет. Твоя вера — как эффект плацебо. Вроде помогает, а в итоге это пустышка и зря выброшенные силы организма.

— В самые тёмные времена особенно хочется верить, что рассвет близко, — девушка закусила губу. — Я хочу, чтобы у меня осталось хоть что-то, за что я могу уцепиться и из-за чего мне станет лучше.

— Не хочу тебя разубеждать и разочаровывать, — Юнги провёл ладонью по воздуху и указал на лестницу. — Ступай. И говорю в последний раз: не надо лезть в то, чего не знаешь. Несмотря на то, что с тобой сделал Чонгук, ты так и остаёшься невинной. Думай о светлом, сколько тебе влезет. Думай — и, может, станет легче и проще жить здесь.

Как только за Хонджун закрылась дверь комнаты, где-то закрылась ещё одна — Тэхён вышел из квартиры Нам Джуна и растворился в облаке темноты, сразу падая в объятия отца и слабея. Он не настолько силён, как остальные, каждый скачок во времени и пространстве отдавался слабостью в теле и ужасом в душе. Только отец мог помочь восстановить силы, мог сделать так, чтобы Тэхён не нуждался в подпитке.

— Ты не представляешь, насколько ублюдок её брат, — прошептал Тэхён, качая головой, — мама говорила мне всё детство, что надо почитать каждого, кто дал тебе жизнь, каждого близкого человека, но неужели люди настолько стали бездушными и безбожными? Неужели всё так сильно изменилось?

— Тебе всего лишь двадцать пять, и как же жаль, что ты не знаешь, как люди изменились за тысячелетие, — Юнги увлёк сына на пол, достал из кармана складной нож и чуть надрезал запястье, сразу позволяя сыну напитаться собственной кровью, восстановить силы. В нём ещё теплились жалость и любовь, будто желающая медленно увянуть, подобно цветку. — Но люди разные бывают. Есть Хонджун, которая начала в себе путаться. А есть Нам Джун, который не чурается разорвать таким образом родственные связи.

— У него пошёл откат, — сказал Тэхён и облизнул губы, что заиграли оттенками кармина, — умерла мать его и Хонджун, сам начал пить. Может, справедливость так торжествует, пытаясь убить этого человека?

— Справедливости не существует на свете, в особенности по отношению к тем людям, что совершают плохие поступки, — Юнги провёл пальцами по ране — та затянулась, не оставив и шрама. — Мне не жаль Нам Джуна. Он сам выбрал тёмную тропу, зная, что его это затянет. Совсем скоро вокруг него не останется ни близких, ни друзей. Совсем скоро он останется один. Только есть вопрос: будет ли это для него нежеланным? Такой человек, как он, может любить одиночество и ненавидеть людей вокруг. Подумай о том, Тэхён, на досуге, как можно ненавидеть настолько свою родную кровь, что из-за потери другого родного человека опуститься на самое дно.

— Даже думать об этом человеке не хочу, — покачал головой Тэхён.

— Не думай, что и я хочу. Уходи.

А Хонджун в это время, одевшаяся в то, что ей недавно принёс Тэхён, свернулась калачиком на холодной кровати. Она устала. Её разрывало от эмоций. Она утирала ладонями лицо, поджимала к себе ноги и надеялась, что завтра, вот точно завтра, она умрёт, перестанет мучиться и будет отпущена. Хонджун обхватила голову ладонями, зажала уши и заскулила, как побитая собака, которой отдавили хвост:

— За что мне всё это?

Ответом ей была только лишь тишина.