Лиа Вампи 

Мы шли неимоверно долго. Многие мои служанки уже упали, не могшие больше уйти, а я гордо шла вперёд, не смея преклонить голову. Кто бы что сейчас ни говорил, но я — принцесса, я должна показывать своим людям, что нет ничего страшного, я рядом, я могу взять за всех ответственность на себя, и если не унываю я, то и вам унывать не стоит. Надо только взять себя в руки, не паниковать и слушать, что тебе говорят.

Даже если тебя проводят по неблагополучному району города связанным, жители прячутся, потому что видят девушку с распущенными волосами, идущую во главе процессии, связанную, но со штормом в глазах, с энергией, которая льёт через край. Я не брошу своих людей, пускай и не знаю каждого поимённо, я сделаю так, чтобы нас не разъединили, и постараюсь, вырвавшись, забрать с собой большинство.

Чтобы их не продали в рабство.

Хотя, скорее всего, меня тоже готовили в рабство. Ценнейший же продукт — сама дочка императора, и пока никто не знает, что меня похитили, жители города за лесом так и будут прятаться по домам, убегать от разбойников, которые держат здесь власть, они не получат ничего. Ни грамма золота, ни украшений, ни даже ножа под сердце. Я была безоружна, ограблена, но дух мой не был сломлен, и я хотела, чтобы и мои люди чувствовали то же самое, что и я.

Желание жить, защитить всех рядом и, конечно же, сделать так, чтобы никто из моих людей ни в чём не нуждался. Я могла себе это позволить. Я могла поговорить с ними и подговорить на восстание. Мне уже было всё равно на то, что на лесной тропе остался лежать Тэхён — если он не жилец, он нам не поможет, никому, даже мне, сколько бы он ни просил отдать ему долг. Может, эти домыслы и помогут ему выжить, добраться до дворца и предупредить моего отца, а там уже будь что будет.

Я оставалась оплотом спокойствия там, где никто не мог сохранять его.

— Давай эту девку сюда, — меня дёрнули в сторону, верёвка натянулась, а потом стесала кожу с моих запястий, я сделала шаг к коню, к которому была привязана, и прижалась к его тёплому боку. Ноги уже не держали. Холод, покрывающий улицы, словно снег, пробирал до костей. Сверкнул кинжал — он распорол верёвку, оставив лишь небольшой участок, за который схватился старший из разбойников, тот самый, что улыбался мне. Я бы ни за что не поверила, что он их командир, выглядит слишком невинным для такого страшного звания. — Эй, вы там! Девушек на сеновал, мужчин в подвал. Всех сторожить. А ты пойдёшь со мной, императорская дочка.

Утром я проснулась и не нашла рядом с собой Джина, даже когда на ощупь прошлась по простыням, одеялу и подушкам. В сердце заныла и так надорвавшаяся струна, но шорох в комнате дал понять, что я тут не одна. Отодвинув полог, я надеялась увидеть Джина, даже улыбнулась, но меня встретил лишь хмурый взгляд Тэхёна, не говорящий ни о чём хорошем. Он был оскорблён до глубины души, готов был разорваться бомбой над моей непреклонной головой, а я не хотела с ним ни о чём говорить. Если я и любила его до того момента, как перенеслась сквозь пространство и время, то теперь же — нет. Я ни за что не стану его, я ни за что ему не покорюсь.

Мы никогда не будем вместе ни в его памяти, ни в его восприятии.

Я так и вылезла, наполовину обнажённая, из постели, просто одёрнула бельё и прошла мимо к миске с уже холодной водой, которую принесли служанки пару часов назад. Я могла поспорить, что когда Джин ушёл, его место занял Тэхён, а я и разницы в полной темноте и тишине не заметила, но не прижалась к чужому телу, не ответила на объятия, а потом и на утренние ласки. Моё тело всё это знало, я лишь осознавала постфактум, когда мой супруг наблюдал за моим умыванием. Только когда лицо охладилось, когда глаза перестало щипать от так и не выплаканных слёз, я взяла полотенце. Тэхён подошёл ко мне, мягко положил руку на локоть и постарался улыбнуться. Сквозь оскорбление трудно проявлять позитив, и я чувствовала, что если Тэхён не забудет всё то, что произошло ночью, я очень сильно пострадаю. Нет, может, он меня не убьёт, но я понимала, что поведение Джина, его предложение, то, что он выдал себя перед служанками за моего мужа, нанесло ему страшное оскорбление.

— Как спалось? — спросил Тэхён и притянул меня к себе. Казалось, он не обижался, решил придерживаться иной тактики, но я всё равно напряглась, отвечая на его объятия, в которых не было тепла. Только осуждение и бесконечная жалость к самому себе.

— Неплохо, — сказала я, улыбаясь напряжённо.

Мне действительно спокойно спалось, неплохо; рядом с Джином было тепло и уютно, я наслаждалась моментом близости и всё время пыталась его обнять, как в старые времена, как бы это ни звучало. Даже сейчас, прикрыв глаза на выдохе, я вообразила, что передо мной далеко не Тэхён, а только что проснувшийся Джин, который смотрит на меня, улыбается и выглядит донельзя счастливым. Увы, счастливы мы тут не будем.

Когда я изучала брачные церемонии в королевских семьях, то поражалась, какими же они были масштабными, какими же они были пафосными, будто больше нет никаких способов продемонстрировать власть и богатство. Наверно, с высоты человека, который живёт в совершенно другой эпохе, в другое время, имеет иное социальное положение, мне это казалось смешным. У них будто не было других статей расходов, чем свадьбы, бесконечные пиры и войны, в которые вкладывался не столько денежный, сколько людской ресурс.

И вот теперь меня готовили к свадьбе: терпеливо вымывали, вычёсывали, снова, как в первый день моего прихода во дворец. Потом стали одевать в свадебную одежду, словно я очень нуждалась в муже, его внимании, его опоре. Тэхёна я не видела со вчерашнего вечера, всё как положено, Джина не видела тоже, он будто не имел права показываться мне на глаза, как и муж.

В те моменты, когда служанки расчёсывали мои волосы, я ощутила ещё большее одиночество, чем всегда. Рядом не было мамы, которой я могла позвонить. У меня не было телефона, в котором имелся номер мамы СокДжина, которая могла сойти за мою подругу в некоторых ситуациях. Я не могла пойти в любимое кафе, расслабиться под лёгкими струями душа, записаться на йогу или вообще сесть и поработать со статьями. Я могла лишь… быть куклой, которую купают, одевают, благо не кормят с палочек. Я приподнимала подбородок, но не чувствовала величия. Я давала указания несмело, не так, будто с самого детства этим занималась, а так, будто я самозванка под маской принцессы.

— Госпожа принцесса, какое счастье, — начали говорить придворные дамы, а я смотрела на себя и понимала, что не хочу быть в этой одежде, с этой причёской ни на каком празднике. — Совсем скоро вы станете замужней женщиной, у вас изменится причёска, одежда, пускай и не принцу будете женой, но господин Ким сделает всё ради вас.

— А потом вы родите детишек! Много детишек!

— И обязательно будут мальчики, много мальчишек, чтобы за вас, госпожа принцесса, могли постоять!

Под конец одевания я поняла, что мозг у меня настолько отключился, что дальше уже и некуда. Я перестала воспринимать слова, что произносили придворные дамы, я перестала отвечать на вопросы, которые и так должны быть без ответа. И со мной тоже перестали разговаривать, только редко-редко что-то между собой, прикрыв губы, будто хотели скрыть любые эмоции. Для меня их сокрытие было подобно белому шуму и одновременно с этим — молчаливой пустоте, в которой я пребывала и так со дня смерти Джина. И только разговоры с Джином, который есть здесь, который мой брат, который спокойно может меня тронуть, обнять, которого я могу поцеловать хотя бы в щёку, хоть как-то меня заземляют, хоть как-то у меня получается на мгновение забыть, что произошло там, в далёком будущем.

Йерим берёт отдых — совсем ненадолго, но пары выходных, проведённых дома наедине с собой, хватает, чтобы выдохнуть и прийти в себя, понимая, что в родных стенах никто не навредит. Она готовит, убирается, разрисовывает стену комнаты и даже пытается готовиться к экзаменам в перерывах. Сдаёт домашнее задание, делает видимость идеала и получает одобрение старшего брата, который становится слишком счастливым со временем, проведённым на работе. Йерим даже грешным делом, почитывая «Суровое испытание», думает о том, что у него появилась девушка.

Югём не может себя физически смотреть стримы Эви, в которых она вновь превратилась в невинную булочку, еле-еле показывающая грудь. При этом поток комплиментов не иссяк, словно пересохший ручей, а наоборот, увеличился. Каждому нравится её игра на камеру, нравится то, что она не отдала себя так называемому насильнику, а он лишь довёл её до пика удовольствия.

— Если бы я мог тебя ненавидеть, я бы тебя ненавидел. Но ты не вызываешь у меня ничего, кроме отвращения и пренебрежения.

Йерим так ничего и не говорит Югёму. Он в ответ тоже хранит молчание, лишь взглядом выдавая постыдность собственных мыслей и их порочность, которая протекала по венам, будто полноводная река. Брат уходит на работу самым первым, сестра — на час позже, пускай оба едут в одну и ту же точку и заступают «на смену» почти одинаково.

Вечерний Брест был прекрасен.

Нет, даже не так — он был намного восхитительнее тех городов, в которых бывал Михаил. Намного чище, намного приятнее и будто даже роднее, хотя родился и прожил почти всю сознательную жизнь в Минске в спешке сначала за школьным образованием, потом за университетским. А после университета так получилось, что он стал гнаться не за образованием, а за девушкой.

В двадцать пять лет он думал, что пора получать образование магистра, даже выбрал соответствующее внутренним желаниям направление: «Культурное наследие и туризм», чтобы потом устроиться менеджером средней руки и организовывать туры, общаться с людьми и видеть, как они соглашаются с его мнением, что, мол, лучше уж ваш тур взять, чем у другого агента. Михаил давно заметил, что может влиять на людей простыми словами, простым тоном: слушатели замирали, на миг становились задумчивыми, а потом делали то, что скажет он. Это было приятно, потому что даже, пребывая в гостиницах, он мог попросить улучшить свои условия, и ему, как будто он воздействовал на людей магией, давали хороший номер с душем и кондиционером. Мыться в общих душевых Михаил терпеть не мог — природная брезгливость не позволяла зайти на территорию, где одновременно с ним могут находиться как минимум пять человек.

Возвращаясь к Бресту, стоит сказать, что Михаил был настолько заворожен увиденным, что не мог оторвать глаз. Он жил в Минске и не видел никогда, как зажигают вручную фонари, слышал лишь, что в далёком Бресте, что находился на границе с Польшей, есть такая традиция, но до вчерашнего дня ему не было даже самую малость интересно, что творится там, где-то далеко. Теперь же пожалел, что не приехал раньше, чтобы полюбоваться, что же за чудо это такое — зажигание фонарей.

Ровно в двадцать пятнадцать мужчина в отглаженном мундире, с чопорно-выверенной походкой и приставной лестницей в руках появился из-за угла дома по пешеходной Советской улице. Все люди замерли, восхищённо переглядываясь в ожидании самого настоящего чуда. Михаил мог поспорить, что местные уже давно привыкли к этому скромному на вид мужчине, тепло здороваются с ним из вежливости и почтения, потому что он возродил во всех веру в своеобразную сказку. Михаил вырос на советских мультиках, где добро побеждало зло, где марионетки и тряпичные куклы становились друзьями маленькому зрителю, и потому почувствовал то же самое, когда увидел зажигание одного из семнадцати фонарей — смесь ностальгии, ребяческого счастья и уюта, как на даче у бабушки под Гродно, когда солнечный свет лился из окон на фарфоровые тарелки, заставленные сливочным печеньем и кусками вкусного дзяда, рецепт которого, правда, бабушка унесла с собой навсегда.