Елена Чудинова 

Всякий раз мне делается горько, когда я вновь и вновь сталкиваюсь с этим печальным явлением. Я устала повторять, что единственные искренние сторонники русского мира в Западной Европе – это католики.
Под словом католики я, разумеется, не подразумеваю модернистов. Но католиков традиционных на Западе – миллионы. И вот они, как правило, с любовью и уважением относятся к православным. Да, есть канонические расхождения, препятствующие, пока не будут разрешены, подходить к одной Чаше. Но ведь сколько общего! Отношение к семье и браку (у католиков построже, но базовые положения едины), к абортам, к ювенальной юстиции и эвтаназии, к монашеству, к женскому и содомскому «духовенству»… Наконец главное – единое святое Апостольское
преемство. Ну и вообще это же русские придумали в позапрошлом веке Священный Союз. Примерно так обычно рассуждают католики.

Православные же слишком часто относятся к католикам хуже, чем, вот же странность, к протестантам, которые в нынешнем веке окончательно утратили христианский облик. Причем за этим прослеживается какая-то болезненная закомплексованность. Мне неприятно это говорить, но это так.

Буквально вчера мне попалась статья вроде как научная. Но тон… тон был весьма далек от академического.

«Историки католической церкви застенчиво пишут…» Это больше напоминает стиль политического памфлета. Далее автор пытается приписать Западной Церкви большую симпатию к арианам. Ах, всё было очень непросто в те древние времена… Но если под лупой искать недостаточную строгость к арианам в какие-то отдельно взятые периоды, то стоило бы оценить и факты правления Восточных императоров-иконоборцев, мученичества христиан, верных почитанию святых икон… Без Западной Церкви Восточная могла и не преодолеть этот кризис.
Но две Церкви были двумя крылами Церкви Единой, поддерживали друг друга и направляли.

Но дальше интереснее.

Орфографию, Иоанна с одним «н», оставляю неизменной.

На днях умер некий человек, не так, чтобы хороший, а выразиться точнее – очень плохой. Но публичный, поэтому событие обсуждалось.

Многие обсуждающие и осуждающие сумму деяний покойника, желали ему, чтобы земля была «стекловатой». Выражение это ходит сравнительно недавно, и те, кто его употребляют, исходят из того, что хорошим людям надлежит желать «земли пухом».

Но так ли это?

Первое знакомство с этим пожеланием мы обретаем у Марка Валерия Марциала, по сути, отца жанра эпиграммы. (В студенчестве
ваша покорная слуга так увлекалась их переводами, что заслужила эпиграмму же от однокурсницы: «Всяк знает – до скончанья дней Ты жизнь губила Марциалом А стала лишь чуть-чуть умней, Чем простыня под одеялом». Мы были настоящими буршами, весьма задиристыми).

Но у классика пожелание «земли пухом» обретает немного иной смысл:

Sit tibi terra levis, mollique tegaris harena,
Ne tua non possint eruere ossa canes.

То есть землю тебе легёнькую, песочка мякенького, чтоб собаки дорылись до твоих костей.

Что огорчительно, пожелание это автор высказывает в адрес пожилой дамы, некоей Филениды. Чем та не угодила поэту, мы, вероятно, не узнаем никогда.

Среди православных интеллектуалов принято считать, что, желая земли пухом, простодушный люд повторяет языческое проклятие. И делать этого, естественно, не след.

То есть – Марциал зафиксировал выражение, до него бытовавшее в устной традиции.

Правомочна ли такая точка зрения? Попробуем разобраться.

Марциал – мастер эффектных концовок. Иной раз кажется, что весь стих у него – лишь подводка к последней строке. И с чего бы вдруг ему завершать эпиграмму банальностью, простым ругательством?

Больше по-марциаловски было бы, представляется, взять известный смысл и вывернуть наизнанку. Удивить.

И верно… Есть обоснованные предположения, что аббревиатура STTL,
высекаемая иногда на римских надгробиях, читается как Sit tibi terra levis,
безо всяких собак. Уж едва ли римляне тотально ненавидели своих усопших?
(Вариант: Terra levis sit – TLS).

Опять прочла в сети очередной перебор связки стереотипов: Санкт-Петербург – аристократичный, Москва – купеческая, он – загадочный, она – приземленная, он – закрытый для всяких там чужих, она – всем понятная… И т.д. К сожалению, мышление блоками по-прежнему очень свойственно интеллигенции. Заложен в голову стандартный набор чужих мнений, исповедан истово – и ты культурный человек.  

Нужды нет, печально всё это. Насчет двух городов поделюсь своим мнением, оно, по крайности, лично моё, а не пение по готовым нотам.

Сравнение Москвы и Санкт-Петербурга – это сравнение тёплого с квадратным. Классическое. Вообще – плебейство хвалить что-либо одно посредством возвеличивания за счёт унижения другого. На самом деле можно сказать и о Санкт-Петербурге и о Москве просто с любовью и любованием,
ни с кем их не сравнивая и никого не оскорбляя. Да, это труднее.  

Санкт-Петербург. Неповторимая архитектурная симфония. Не знаю, есть ли город, способный с ним потягаться. (Венеция, во всяком случае, меня разочаровала. В сравнении с Петербургом она какая-то … неевропейская).  Много на свете прекрасных зданий, но где ещё они так чётко складываются в единый рисунок, где каждый шаг открывает новый невыносимо прекрасный вид? Да, коренных жителей не столь уж много – «исход» дворянства, Блокада… Но город втягивает в себя, окрашивает собой новую душу.

Судьба города столько раз висела на волоске… Сердце сжимает испуг: если архитектура города будет разрушена, её не восстановить, никакой силой не вернуть.

Нет ничего более зыбкого, хрупкого, чем материальная красота. Душа Петербурга – его архитектура.

Москва. У Москвы архитектуры нет. Да никогда и не было, по сути. (Есть лишь вкрапления из отдельных прекрасных строений).
Москву много раз сжигали уроды всех времён, от Тохтамыша до Бонапарта. Её
постоянно перестаивают существа без тени вкуса: от большевиков до нынешних
оленеводов. Москве это нипочём. Москва – это мистическое пространство. Москва – это историческое пространство. Оно живое и дышит. Какая разница, что площадь с неудачным памятником Гагарину? Пеплом Лжедмитрия палили вот здесь… Нет, чуть подальше, теперь правильно. Мистицизм Москвы – он не делит на чужих и своих, только на тех, кто способен его ощутить или не способен. Каждому своё. Одним – модные рестораны, другим – юность, которая ночью в канун Рождества бегает к Северным воротам монастыря: вдруг на этот раз…

Можно ли прожить без белых ночей и Санкт-Петербурга?
Это всё равно, что прожить без Пушкина: можно, но смысл? Можно ли прожить без Москвы? Это всё равно, что без Истории. Опять же: можно, но смысл?

Случается, что можно быть очень даже неплохим писателем, но при этом совершенно не ощущать дыхания истории. Я знаю таких литераторов, они пишут великолепные вещи о современности, фантастику, многое разное. Но когда заходят в прошлое, получается печаль. И я не про ошибки. Ошибки неизбежны, всего знать не может никто. Я о другом.

Иногда чувство истории подменяется старательной тематической реконструкцией. На первый взгляд это работает. В свое
время прогремевший Зюскинд (ныне забытый) досконально изучил историю парфюмерного дела. Но для меня его мир громко лопнул, продырявленный строками  «...выяснилось, что человек, плативший ей ренту, лишился собственности и вынужден был эмигрировать, а его имущество купил с аукциона фабрикант брюк».

Тут надо не знать,  а ощущать. В XVIII веке не могло быть не только
фабриканта брюк, но и фабриканта готовой одежды. Одежду шили портные. Дома. Фабрики, хоть и назывались мануфактурами, но уже существовали. Только на фабрике производилось лишь то, что не вмещалось в дом. И в этом самом доме даже портной сугубо по штанам не специализировался. Кому весь костюм, кому камзол, кому только жилетку. Вот так из пустяка и вырисовывается картина взаимоотношений человека и вещи. Или отсутствие этой картины.

Кстати, ещё о «Парфюмере». Кто-нибудь ещё оценил нелепость идеи: экранизировать книгу, сюжет которой строится на запахе? (А могли бы соригинальничать: хоть подавать в кинозал струи ароматов).

И ещё о кино. Был такой фильм «Амадей». Само собой – о Моцарте. Проделан был колоссальный труд: интерьеры, архитектура, костюмы – всё было восстановлено так, что на первый взгляд казалось: шагнешь на экран и очутишься опять-таки в золотом XVIII столетии. Ни единой дверной ручки не по теме! Но пробуешь шагнуть – и утыкаешься носом в холодную линзу. Дверные ручки – блестят, начищенные! Паркет сверкает воском. Погодите, Моцарт-то обеднел! У них уже нет прислуги, так и говорят – нету. Тогда у его супруги должны быть красные мозолистые руки, подите-ка,
натрите все медяшки и деревяшки в доме без электричества, водопровода и современной бытовой техники.  Но супруга имеет нежный барский вид. Возможно такое? Да. Но тогда паркет должен быть черен, а медь – потемневшей. Для обедневшей дамы варианта два: либо сохранять свой
статусный вид, махнув рукой на вид всего дома, либо превратиться в служанку.
Супруга выбрала первый вариант, ходит с белыми ручками в шелковом пеньюаре. Стойте! На дворе-то зима. У них нет денег. Тогда поверх пеньюара на бедняжке должны быть накручены все теплые шали, а голову украшать пара-тройка чепцов. Для нас, обитателей нынешних квартир, вообразимо, чтобы в кошельке и холодильнике пустовато, но батареи центрального отопления спокойно греют. Во времена Моцарта
недостаток средств ассоциируется с холодом. Почём нынче уголь, почёим хотя бы угольная пыль? А сам обедневший композитор наряжен в скромный, но аккуратный и новенький костюм простого сукна. Да не станет он тратить последние деньги на такую нелепость! Атлас будут многократно и незаметно зашивать, расползшиеся кружева заменять новыми. Но если его вот сейчас, наконец, пригласят ко двору или к какому знатному меценату, он что, так в сукне  и пойдёт? Это как сегодня в пижаме в офис.
Придворный наряд – рабочая одежда Моцарта.

Думаю, все, кто любит Гумилева, это стихотворение помнят. Оно и наизусть легко запоминается, как, впрочем, и большинство произведений поэта. Но в нем есть одна заковыка, на которую почему-то не обращаем внимания. Я тут специально проглядела парочку литературоведческих статей, где речь идет как раз о фигурах римской античности, им упоминаемых. Удивительно, но – нет. Не нашла. Нашла спор о том, который Помпей подразумевается: Гней или Секст?

Но всё же сначала освежим в памяти сам текст.

От кормы, изукрашенной красным,
Дорогие плывут ароматы
В трюм, где скрылись в волненьи опасном
С угрожающим видом пираты.

С затаённою злобой боязни
Говорят, то храбрясь, то бледнея,
И вполголоса требуют казни,
Головы молодого Помпея.

Сколько дней они служат рабами,
То покорно, то с гневом напрасным,
И не смеют бродить под шатрами,
На корме, изукрашенной красным.

Слышен зов. Это голос Помпея,
Окружённого стаей голубок.
Он кричит: «Эй, собаки, живее!
Где вино? Высыхает мой кубок».

И над морем, седым и пустынным,
Приподнявшись лениво на локте,
Посыпает толчёным рубином
Розоватые длинные ногти.

И, оставив мечтанья о мести,
Умолкают смущённо пираты
И несут, раболепные, вместе
И вино, и цветы, и гранаты.

Подразумевается, конечно, Гней Помпей Великий, никакой «спор» тут неуместен. Именно он ассоциируется с темой пиратства. Именно он, по сути, покончил с киликийским пиратством как с явлением. Всего за три месяца, проведя на море мощную кампанию. Взаимосвязь, ассоциация, ясна.

Но образ надменного аристократа, почему-то плавающего на пиратском корабле, отнюдь не является романтической фантазией. Если, конечно, верить Плутарху, описываемая коллизия  взята из жизни и очень точно воспроизводит реальную картину.

Римлянин попадает в плен к пиратам.
Они желают назначить за него выкуп – 20 сестерциев. Римлянин возмущенно требует, чтобы запрашивали 50, меньше де для него оскорбительно. Около сорока дней (немало) он проводит на пиратском судне (возможно иногда на базах) в ожидании выкупа. И ведет себя именно так. Желая отдохнуть, приказывает, чтобы пираты не шумели. Обзывает их варварами и тупицами за то, что они не понимают стихотворений, которые он изволит цитировать. Грозится распять их за невежество и дикость. В самом деле требует то того, то сего, недоволен приносимым.

Выше я вспомнила ёмкое французское выражение. Быть чем-либо «натёртым», означает – знать поверхностно. Я много говорю и пишу о том, насколько важно знание о прошлом. Но иной раз меня начинают одолевать странные сомнения. Судя по популярности коротких статей на исторические темы, а больше – тематических видеоблогов, интерес к истории вроде как есть. Но качество – оно попросту устрашает. В погоне за «кликбейтными» заголовками, блогеры хватаются за какое-нибудь своеобразное утверждение и начинают трепать его, как щенок домашнюю туфлю.  В последнее время, к примеру, постоянно
попадается чьё-то «гниение заживо». Вот сейчас я запущу поисковик. Готово. «Юхан III гнил заживо». («Ежедневные истории»), «Папа, сгнивший заживо – как Ватикан скрывал…» (там же). «Ужасный случай короля, который сгнил заживо» («Тайны судьбы», тут вообще не сказано, о каком короле речь, о каком-то). «Балдуин IV, гниющий заживо» («Летопись власти». Вот за это бы на горох поставить, неужели больше нечем охарактеризовать великого полководца?).     «Ужасная история Людовика XIV: как Король-Солнце СГНИЛ заживо» («Тени истории»), «Король СГНИЛ заживо: жуткие болезни Людовика XIV» («Шахерезада»), «Людовик XIV: как Король-Солнце СГНИЛ заживо» («Тайная
хроника». Изображено нечто из фильма ужасов). «Странный случай Людовика XIV: король-солнце, который сгнил заживо» («Безмолвные историки»). «Король, который Сгнил заживо: Генрих VIII» («ЖивыеИсторииФермера»), «Убил
своих жен, умер гнилым» («Темные века», тут опять про Генриха VIII), «Генрих VIII гнил заживо: как смерть превратилась…» («Ежедневные истории»). «Король, который заживо гнил/Генрих VIII и его ужасная…» Продолжать можно
долго.

Про Генриха Восьмого, человека отменно, конечно, нехорошего, как и почти все Тюдоры, загробный голос ИИ вещает, что «в его комнате нельзя было находиться больше нескольких минут, люди падали в обмороки от запаха»… У Генриха была незаживающая язва на ноге. Да, она гноилась и пахла, особенно при перевязке. Но чтобы одна язва наполняла очень большую спальню такой вонью, что лондонцы XVI века, вообще-то здорово привычные к самым разным дурным  запахам, да падали в обморок? Это сильно. Произносит всё это ИИ, при этом изредка правильно расставляя ударения. Но не очень часто. Обычно ИИ звучит так: «КОроль нАзвал их трусАми». (И про «трусЫ» я не придумала).

  После популярного «гниения заживо» идут обещания каких-то немыслимых пыток и извращений («присущих» историческим личностям), хотя в половине случаев пользователя злостно обманывают, подсовывая довольно скучные «факты». Но раз это востребовано, подобный контент и дальше будут лепить на коленке. Создается впечатление, что пользователи интернета – это какой-то широкоформатный Южинский кружок.

  Вот не лучше ли, чтобы все эти добрые люди читали не об исторических личностях, а про каких-нибудь  див шоубизнеса с таковыми же диваками? Чтобы вообще ничего они не знали ни про какого Людовика, ни про какого Генриха? Для чего им вообще какие-то всего две обезглавленные жены какого-то
Генриха,  если есть (и прямо сейчас) «только что задержанный маньяк Вася Пупкин из Бабкиных Гнилушек, расчленивший тридцать…»  Когда я читаю некоторые «православные» страницы, мне очень ещё хочется, чтобы добрые их авторы не знали ни про Ватикан, ни про Пап…

Быть может, я немного опоздала, все уже высказались. Но в дни выхода трейлера сериала я столь содержательно проводила время в Луганске, что было ну совсем некогда.

Но пару слов хочется добавить в копилку всеобщего возмущения.

Мог ли хоть что-то по-новому нехорошее добавить чёрный Снейп после, к примеру, чёрной Анны Болейн? (Всё-таки Болейн – реальная историческая фигура, и чёрной у нее была разве что душа. Снейп же персонаж вымышленный). Так добавил ли этот самый Паапа Эсьеду новых
несуразностей? И да, и нет.

Болейн постановщики сериала всё-таки пытались (в меру разумения) нарядить сообразно столетию и культурному контексту страны. Она не бегала в дворцовых интерьерах в футболке с надписью «Я (сердечко) Генриха!» и джинсовых шортах. Паапа же предстал перед нами, что
называется, в натуральном виде. Дреды, рэперский «прикид»… Что до того, что в Хогвартсе волшебники одеваются по волшебному? Что  в компании снобов – пожирателей смерти – такой образ чужероден и нелеп? BLM  идёт,  BLM – дорогу!

Самое скверное в новом «Снейпе» не сам цвет кожи, а то, что цвет выбран исключительно в угоду идеологии. Это не может не убить любой замысел.

И ведь убивает. Все уже отсмеялись о том, что создатели сами себя загнали в ловушку, записав (по своей же повестке) Джеймса и Сириуса в расисты. Глупость – это такая штука, которую довольно трудно спрятать.

Но беда не в одном Паапе (и заодно в мулатке Гермионе), беда в чудовищном кризисе мирового кинематографа. Общий его
девиз: найди что-нибудь, что однажды было сделано хорошо, постарайся это испортить. Девяностые и нулевые годы радовали шедеврами. А потом пошла чума тотального римейка. (Нас она тоже не миновала). Это паразитарное направление, глобальный отказ от творческого риска, корысть, как движущая сила.

Кто-то в комментариях написал, что новая экранизация «Гарри Поттера», похоже, будет выглядеть как самодеятельность, снятая поклонниками по мотивам фильма. Трудно не согласиться. Новый Гарри очень
похож на прежнего, но не дотягивает. Как и Хагрид. Что до Дамблдора, то он похож на граждан, ночующих на скамейках. Немного странно, но удивил Малфой. Юный актер не похож на Тома Фелтона, но на Драко при этом – вполне. Что позволило бы новую интерпретацию, если б фильм не захлебывался в повестке.

Предрекают, что проект не дотянет до конца. Полная уверенность, что пожалеть об этом будет трудно.

Из всех живописных направлений я менее
всего люблю передвижников, а из передвижников – Василия Перова.

Этот метод я назвала бы изобличизмом, тенденциозным изображением того «кошмара Российской действительности», которое,
проникая в умы юношества, готовило почву для трагедии 1917 года.  У передвижников действительно был свой художественный почерк, ничего нового технически они не изобрели, но их ни с кем не спутаешь. Они видели в жизни какую-то особую некрасоту, всячески стремились ее подчеркнуть, выделить, усилить. Они были профессионалами, умели нагнать тоску даже весенним пейзажем, такое
мастерство дано не каждому. Парадоксально, что современники, имея все
возможности обнаружить несовпадение картин и реальности, тем не менее верили живописцам.
О курьёзе «Чаепития в Мытищах» я уже писала.

Сегодня мне захотелось сказать пару
слов о другой картине. Она менее популярна. Но не менее любопытна. Называется она «Отпетый», кажется, другое название – «Арестант».

Как я и думала (сейчас проглядела тему), в трактовке картины мы встречаем советское наследие, в свою очередь исходящее из предреволюционного.  

Весь нынешний март, что
неудивительно, немало разговоров ведется вокруг Ирана. В ходе одного из таких мне переслали текст, надо сказать, прекрасно подпирающий некоторые мои выкладки.

Выглядел он так:

 «Ответ персидского шаха Йездигерда III: Омару ибн аль-Хаттабу, Халифу тази (* Арийское название арабов, значит: арабская охотничья собака).

Не без любопытства слежу за скандалом, разыгрывающимся в видео-пространстве. Сеть живет скандалами, но, когда стенка на стенку ходят не драчливые представители шоу-бизнеса, а вовсе даже гуманитарии-филологи – читай интеллигенты – это, согласимся, не столь банально.

Без имен мы обойдемся, ибо дело не в них. Лбами столкнулись две школы: постсоветская квазиправая и левые миллениалы.
В атаку, причем, пошли последние. Эдакая молодежь из старых  горских легенд, норовящая скинуть отжившее поколение в пропасть, дабы завладеть большими ресурсами.  Отменно неприятный пожилой авторитет, каждой своей лекцией невольно заставляющий вспомнить о том, что снобизм – это вообще-то не элитарность, а sine nobilitate, наделал в своих лекциях кучу ошибок. Ну а дальше резвые щенки принялись радостно трепать шлёпанец.

Да, совершенно верно. Ни одна сторона не вызвала у вашей покорной слуги симпатии. Постараюсь объяснить причины.
Почему я называю первую сторону квазиправой? Если это культурный консерватизм, то весьма советский. Именно советская интеллигенция поставила на опустевшую божницу «всю классику». Без оглядки на то, что, к примеру, А.Герцен и граф А.К.Толстой – это немножечко разная система ценностей. В интерпретации имярека проистекла какая-то квинтэссенция мировоззрения данной страты: классика – это абсолютный авторитет, а современная литература вся … (тут было произнесено слово
совершенно непрофессорское).

Полное непонимание того, что классика не родилась классикой, что ее сумму определяли живые люди – читатели позапрошлого
века. И что они, о ужас, могли в чем-то ошибаться. Что хорошо бы не ошибиться нам, здесь и сейчас, определяя классику грядущих столетий.

 На фоне убеленного старца, очень вошедшего в роль единственного хранителя сокровищ, основной его оппонент выглядит скорее
симпатично: не сноб и отменный эрудит. Но в его речи вскользь проскочило имя писателя Сорокина. А это, между тем, скверный звоночек. Допускаю мастеровитость упомянутого, но простодушно не могу понять, кто способен читать это без отвращения.  Вспоминаю невольно реакцию
моего отца, когда тусовка 90-х праздновала первый туземный Букер. Неизъяснимые строки в жанре «люблю я мух толчёных» прозвучали с телевизионного экрана. Так вот мой вообще-то очень храбрый отец – он побледнел.

Внутри энтропических процессов можно вполне увлеченно резвиться. Почти любую идейную и культурную деградацию (взять хоть
религиозный модернизм) начинают интеллектуалы. Они на прекрасной латыни беседуют меж собой о том, что зачем нужны сакральные языки, надо служить проще, на национальных языках. А следующее за ними поколение – священники, которые может и хотели бы по латыни, да не могут.  Пример от литературоведения далекий, но алгоритмы-то везде схожи.