Случается, что можно быть очень даже неплохим писателем, но при этом совершенно не ощущать дыхания истории. Я знаю таких литераторов, они пишут великолепные вещи о современности, фантастику, многое разное. Но когда заходят в прошлое, получается печаль. И я не про ошибки. Ошибки неизбежны, всего знать не может никто. Я о другом.

Иногда чувство истории подменяется старательной тематической реконструкцией. На первый взгляд это работает. В свое
время прогремевший Зюскинд (ныне забытый) досконально изучил историю парфюмерного дела. Но для меня его мир громко лопнул, продырявленный строками  «...выяснилось, что человек, плативший ей ренту, лишился собственности и вынужден был эмигрировать, а его имущество купил с аукциона фабрикант брюк».

Тут надо не знать,  а ощущать. В XVIII веке не могло быть не только
фабриканта брюк, но и фабриканта готовой одежды. Одежду шили портные. Дома. Фабрики, хоть и назывались мануфактурами, но уже существовали. Только на фабрике производилось лишь то, что не вмещалось в дом. И в этом самом доме даже портной сугубо по штанам не специализировался. Кому весь костюм, кому камзол, кому только жилетку. Вот так из пустяка и вырисовывается картина взаимоотношений человека и вещи. Или отсутствие этой картины.

Кстати, ещё о «Парфюмере». Кто-нибудь ещё оценил нелепость идеи: экранизировать книгу, сюжет которой строится на запахе? (А могли бы соригинальничать: хоть подавать в кинозал струи ароматов).

И ещё о кино. Был такой фильм «Амадей». Само собой – о Моцарте. Проделан был колоссальный труд: интерьеры, архитектура, костюмы – всё было восстановлено так, что на первый взгляд казалось: шагнешь на экран и очутишься опять-таки в золотом XVIII столетии. Ни единой дверной ручки не по теме! Но пробуешь шагнуть – и утыкаешься носом в холодную линзу. Дверные ручки – блестят, начищенные! Паркет сверкает воском. Погодите, Моцарт-то обеднел! У них уже нет прислуги, так и говорят – нету. Тогда у его супруги должны быть красные мозолистые руки, подите-ка,
натрите все медяшки и деревяшки в доме без электричества, водопровода и современной бытовой техники.  Но супруга имеет нежный барский вид. Возможно такое? Да. Но тогда паркет должен быть черен, а медь – потемневшей. Для обедневшей дамы варианта два: либо сохранять свой
статусный вид, махнув рукой на вид всего дома, либо превратиться в служанку.
Супруга выбрала первый вариант, ходит с белыми ручками в шелковом пеньюаре. Стойте! На дворе-то зима. У них нет денег. Тогда поверх пеньюара на бедняжке должны быть накручены все теплые шали, а голову украшать пара-тройка чепцов. Для нас, обитателей нынешних квартир, вообразимо, чтобы в кошельке и холодильнике пустовато, но батареи центрального отопления спокойно греют. Во времена Моцарта
недостаток средств ассоциируется с холодом. Почём нынче уголь, почёим хотя бы угольная пыль? А сам обедневший композитор наряжен в скромный, но аккуратный и новенький костюм простого сукна. Да не станет он тратить последние деньги на такую нелепость! Атлас будут многократно и незаметно зашивать, расползшиеся кружева заменять новыми. Но если его вот сейчас, наконец, пригласят ко двору или к какому знатному меценату, он что, так в сукне  и пойдёт? Это как сегодня в пижаме в офис.
Придворный наряд – рабочая одежда Моцарта.

Можно спутать, жена была у Моцарта или любовница. Да, это выйдет неловко, но картины не разрушит. Но того, о чем речь, в энциклопедиях не вычитаешь.

Особенно коварно прошлое недавнее. Как-то попалось у писателя, вполне себе заставшего советское время, что некий персонаж-скупердяй был де готов зайти в пять магазинов, но купить стиральный порошок «Лотос» на десять копеек дешевле. Время в романе – семидесятые годы. Как человек уже забыл, что один и тот же товар дешевле стоить попросту не мог, хоть тысячу магазинов обойди! Цена была единой, пропечатанной на каждой картонной коробке или книге, выбита на донышке кастрюли, выдавлена на пластмассовой мыльнице. А уж у скольких литераторов персонажи из тридцатых годов в поезде распивают чай, принесенный проводником,
из стаканов в металлических подстаканниках! А на самом деле пассажиры бегали за кипятком на станцию, со своим чайником.

Читатель может не знать про уголь, про типографски напечатанные цены, про доконвеерное производство. Он просто ощутит, что книга (или фильм) не дышит.

Или – не ощутит. Не знаю.