⬆️ В. Кандинский. Старый город, 1902 г.

До сих пор мы спрашивали о знании: откуда Бог знает поступок. Теперь спросим о замысле: чего Бог хочет от истории и как это исполняется. Тезис раздела: если у Бога есть определённый замысел, и он исполнится, то содержание поступков, из которых складывается путь к нему, не может быть задано кем-то другим; иначе Бог не ведёт историю к замыслу, а составляет замысел из того, что в истории получилось. Это второй вход в тот же узел, что и прежде, но со стороны цели, и для многих читателей он окажется нагляднее первого.

Чтобы на экране появилось слово, нужно нажать определённые клавиши в определённом порядке. Никакой другой порядок этого слова не даст: одна буква иначе — и слово другое. Теперь представьте, что у Бога есть замысел не «чего-нибудь хорошего», а определённой картины: Небесного Иерусалима, нового человечества, того «всё во всём», которым завершается история. Если картина определённа, то к ней ведёт определённая последовательность, и каждый поступок в этой последовательности — буква.

Писание говорит о замысле именно так, и говорит однозначно: «Мой совет состоится, и всё, что Мне угодно, Я сделаю». Не «в целом получится», а «состоится». И говорит поимённо: Кир назван по имени за много поколений до своего рождения; о предательстве и об отречении сказано заранее и в лицо. Это не толкование, а прямое содержание текста, и обе спорящие стороны его признают.

Первое. Начнём не со всех букв, а с тех, что названы. Чтобы родился именно Кир — не «какой-нибудь царь, который отпустит пленных», а этот человек, — нужно было, чтобы встретились именно его родители, а прежде них — их родители, и так через все поколения. Здесь есть один факт, который не требует ни философии, ни толкования: иное зачатие даёт иного человека. Другой день, другая встреча, другое решение кого-то из предков — и родился бы кто-то другой, пусть даже с тем же именем и тем же троном. Значит, для того, чтобы состоялось пророчество о Кире, значим каждый поступок во всей его родословной, уходящей на столетия назад. Назовём это родословным конусом. Внутри конуса нет ни одной «безразличной» буквы: любая свободная к иному — и слово «Кир» не складывается. То же — об Иуде, о Петре, о каждом, кто назван по имени заранее.

Второе. Спросим сторонника свободы, как исполняется замысел, если хотя бы одна буква в конусе свободна к иному. У него два исхода, и оба он отвергнет сам. Первый: Бог латает на ходу. Люди решают, как решают, а Бог после каждого решения перестраивает путь, как шахматист отвечает на непредвиденный ход. Но шахматист гарантирует выигрыш, а не позицию на доске. Кир по имени, «трижды до петуха», тридцать сребреников — это позиции, а не итог. Латанием можно прийти к победе; к заранее объявленной позиции латанием не приходят. Второй исход: Бог принимает, что получилось. Картина складывается из решений, Бог её видит и называет Своим замыслом. Но тогда замысел стоит после решений: он их сумма, а не их причина. Иерусалим не спроектирован, а сложился, и пророчество об Иуде значит не «так будет, потому что Я так веду», а «так будет, потому что Я увидел, чем кончится».

Третье. Здесь обычно говорят, что цель достижима разными путями: слово можно набрать на разных клавиатурах, писатель может привести героя к той же развязке разными сюжетами; Богу нужен Иерусалим, а не именно этот поступок, и внутри допуска остаётся место свободе. Ответ двойной. Внутри конуса допуска нет — это показано в первом шаге: другой путь даёт другого человека, а назван этот. А вне конусов ответ зависит от того, что такое цель. Если цель — сами лица, каждый со своей дорогой, если Иерусалим — не стены, а те, кто в них вошёл, и то, как они вошли, — тогда всякий поступок есть часть содержания цели, и «другой путь к той же цели» означает другую цель. Скажу честно, что этот второй ответ — положение нашего учения о человеке, а не доказательство: тот, кто определяет цель Божию по роду («чтобы люди свободно пришли к общению»), от него не обязан отступить. Но и он не отступит от конуса: Кир назван по имени.

Четвертое. Заметьте, что этим закрывается и то, что осталось открытым в четвёртом разделе: «Бог даёт поступок как движение, а завершает его сам человек». Для замысла это невозможно: движение с открытым концом не есть буква, а слово складывается из букв, не из движений к ним.Четвертое

Лучший ответ либертарианца

Противник может ответить на это сильнее, чем кажется на первый взгляд, и я привожу его ответ целиком. «Вы смешали два разных „точных замысла“.

Один: замысел определён во всех узлах и исполнится безошибочно. Другой: содержание замысла берётся только из воли Божией. Писание однозначно даёт первое — „совет состоится“. Ваша дилемма „латать или принимать“ опровергает только отрицание второго. А против меня она неполна, потому что я не помещаю Бога во время. Бог не латает: у Него нет „после“, нет зазора между задуманным и полученным. Бог не выбирает из каталога: Ему не нужны истины о том, кто что выбрал бы, — только действительные поступки. Он одним вечным актом волит целое, в которое свободные поступки входят как ведомые, без всякой очерёдности „сначала увидел — потом устроил“. Замысел точен и исполнится; просто он составлен с учётом того, что́ люди свободно совершат. И ваш родословный конус я принимаю: в нём всё значимо. Но связь там смешанная: пророчество причинно влияет на людей, а люди задают содержание пророчества, и круг по одному направлению не замыкается».

Это честный ответ, и в нём противник не отказался ни от вечности, ни от свободы, ни от точности замысла.

Он ведёт туда, куда последовательный противник приходит сам.

Первое. «Замысел, составленный с учётом того, что люди совершат» — это латание, из которого убрали время. Бог не получает поправку после каждого решения, потому что «после» у Него нет; но содержание Его замысла в этих узлах всё равно взято из решений, а не дано им. Разница между «Бог принял, что получилось» и «Бог вечно волит целое, содержание которого в этих узлах задано людьми» — разница в грамматике, не в направлении. Оба раза замысел в этом месте отражает поступок, а не производит его.

Второе, и это решающее место. Спросим противника: в свободных узлах — что такое Божий совет? Есть ли в нём что-нибудь сверх ведения? Ответить он может только одно: нет. В узле, где Пётр свободно отрекается, у Бога есть знание того, что Пётр сделает, и нет никакого решения о том, что Пётр сделает. Совет в этом узле — предсказание. Пророчество «так будет» значит «Я это вижу», а не «Я это веду». Здесь и проходит настоящая граница между двумя картинами, и её можно выразить одной формулой: у нас Бог в истории инициирует, у противника — отражает. Не «принуждает» против «оставляет свободу», а «задаёт содержание» против «получает его».

Третье. Признав смешанный круг — причинность в одну сторону, задание содержания в другую, — противник разрешил себе больше, чем хотел. Он мог бы держаться за то, что Бог хотя бы не использует знание о поступке для устроения обстоятельств того же поступка. Но в конусе, где всё связано со всем, этого запрета удержать нельзя: всякое действие Бога в истории, от слова пророка до устроения встречи двух предков Кира, становится зависимым от того, что люди совершат. Промысл целиком делается ответом. Это цена, а не противоречие, и я не выдаю её за противоречие. Но читатель пусть увидит, что́ куплено: Бог, Который во всей истории только откликается.

Осталось назвать, что платим мы. Первое: «Бог задаёт содержание поступка» не значит «Бог толкает Петра рукой». Содержание производится через тварные причины, устроенные по замыслу, — через характер Петра, его страх, ту ночь и ту служанку; композитор из первого раздела пишет партитуру, а играет оркестр. Кто уберёт оркестр, получит Бога, играющего за всех, и опустошит вторые причины; этого мы не утверждаем. Второе: точность замысла до всех узлов, вне конусов поимённых лиц, однозначным Писанием не дана; там аргумент держится только объёмом цели, а это наше положение, не доказательство. Третье: если Иуда — буква в слове, то он буква необходимая, и мягкие слова о том, что Бог зла «не хочет», придётся держать в более твёрдой форме — как Бог знает грех, не будучи его творцом, разбирается в десятом разделе.

Практически: когда вам скажут, что Бог ведёт историю к цели, спросите, ведёт ли Он её через поступки людей или вслед за ними. Кто ответит «вслед», тот сохранил слово «промысл» и потерял вещь.

Замысел, который состоится, складывается из определённых букв, и в родословной названного по имени нет ни одной безразличной; кто отдаёт хоть одну букву другому, тот получил Бога, Который знает слово, но не набирает его.

⬆️ В. Кандинский. Осенний пейзаж, 1909 г.
 

Школа Луиса де Молины обещает то, чего не дают ни боэцианская, ни открытая дверь: полное предведение, полную свободу к иному и промысел, который действительно устраивает историю. Я покажу, что это обещание держится на истинах, которые ничто не делает истинными, и что их нельзя знать, не превратив либо в знание из природы — и тогда свобода к иному исчезает, — либо в знание ни откуда. Противоречия здесь нет. Есть отказ объяснять ровно в том месте, ради которого вся постройка была возведена.

Представьте архитектора, которому однажды приносят толстую книгу. В ней записано, как поступил бы каждый возможный рабочий на каждой возможной стройке при каждом возможном стечении обстоятельств: этот плотник в дождливый вторник на втором этаже уронил бы молоток, а в сухой — нет; этот каменщик, если прораб на него прикрикнет, ушёл бы, а если промолчит — остался бы. Большинства этих рабочих никогда не будет. Большинства этих строек не построят. Архитектор листает книгу, выбирает участок, набирает бригаду и чертит проект так, чтобы из всех записанных «поступил бы» сложился лучший дом из тех, что вообще можно сложить.

План безупречный. Но задайте один вопрос: кто составил книгу? Не архитектор — он её получил. Не рабочие — их ещё нет, а большинства никогда не будет. Не сами поступки — они не совершены и в большинстве случаев не совершатся. Книга лежит на столе, но у неё нет автора.

Молина учил, что между знанием того, что возможно, и знанием того, что Бог решил сотворить, есть третье, «среднее» знание: знание того, как каждое возможное свободное существо поступило бы в любых возможных обстоятельствах. Если вернуться к опыту из вступления: Бог знает не только, что вы можете выбрать чай или кофе, и не только, что вы выберете в действительности, но и что вы выбрали бы в полдень дождливого дня, если бы вам предложили оба напитка. Эти истины Бог знает прежде Своего решения творить; поэтому, выбирая, какие обстоятельства осуществить, Он заранее знает, что выйдет. Промысел без принуждения, предведение без детерминизма — вот чем эта школа привлекает.

Первый шаг. Истина «Пётр, если его спросит служанка у костра, отрёкся бы» — истина случайная: по учению самой школы, Пётр в этих обстоятельствах мог бы и не отречься. Всякая случайная истина истинна в силу чего-то: мир мог бы быть иным, и что-то делает его таким. Спросим, что делает истинным «отрёкся бы».

Второй шаг. Воля Божия? Нет: если Бог решает, что Пётр отрёкся бы, то содержание поступка от Бога — и это наша позиция, а не молинизм. Природа Петра, его характер? Нет: если из характера и обстоятельств следует отречение, то свободы к иному нет, есть наклонность, доведённая до исхода. Сам поступок? Нет: его ещё нет, а в огромном большинстве случаев обстоятельства никогда не наступят, и поступка не будет вовсе. Самого Петра, до поступка и помимо природы? Такого Петра нет: до сотворения нет никакого Петра, а после сотворения всё, что в нём есть, кроме самого «отрёкся, а не исповедал», и так перечислено. Список источников исчерпан. Истина стоит ни на чём.

Третий шаг. Здесь молинист делает главный ход, и я разберу его отдельно. Но уже сейчас видно, что вопрос вступления — «откуда?» — стоит перед молинизмом в самой чистой форме. Это вторая дверь, «от того, кто решит», с той особенностью, что решающего ещё нет, а решения никогда не будет.

Четвёртый шаг. Пусть даже такие истины есть. Как Бог их знает? Если Бог знает их, созерцая Свою собственную природу, то они вытекают из природы Бога, а всё, что вытекает из природы Бога, необходимо: Божия природа не могла бы быть иной. Тогда «Пётр отрёкся бы» столь же необходимо, как «дважды два четыре», и Пётр не мог бы поступить иначе ни в каком из возможных миров. Молинизм, желая спасти свободу к иному, получил бы необходимость, более жёсткую, чем всякий детерминизм: детерминист хотя бы признаёт, что Бог мог сотворить иной мир.

Пятый шаг. Молина знал об этой опасности и говорил иначе: Бог знает, как поступил бы Пётр, потому что постигает волю Петра с совершенством, превосходящим саму эту волю, — «сверхпостигает» её. Но спросим, что содержится в воле, которую постигают. Если в полностью постигнутой воле содержится, что она отречётся, — значит, воля определена к отречению, и мы снова у природы, из которой следует исход. Если не содержится — значит, постижение воли, сколь угодно совершенное, до отречения не доходит, и знание «отрёкся бы» берётся откуда-то ещё. Совершенство взгляда не добавляет в предмет того, чего в нём нет.

Шестой шаг. Заметьте, наконец, что происходит с промыслом. Книга составлена не Богом. Значит, Бог выбирает не из всего, что Он мог бы задумать, а из того, что книга позволяет осуществить. Может оказаться — и сторонник этой школы Алвин Плантинга прямо допускал такой случай, — что нет ни одного осуществимого мира, в котором все свободные существа всегда выбирают добро. Не потому, что Творец бессилен, а потому, что так записано в книге, которой Он не писал. Я привожу это не как довод от неприятного следствия, а как указание на источник: в молинизме содержание замысла ограничено истинами, источник которых не в Боге. Это тот же вопрос раздела 3, только поставленный до творения: в Боге есть нечто — знание «отрёкся бы», — чьё содержание задано не Им.

Современные защитники этой школы, Томас Флинт и Альфред Фреддозо, отвечают не уклончиво. «Вы требуете, — говорят они, — чтобы у всякой истины было нечто, делающее её истинной. Но это требование ложно. Истина „единорогов не существует“ истинна, а что её делает истинной? Никакая вещь: не существующие единороги ничего не делают. Бывают истины без основания в вещах. Истины о том, что свободное существо выбрало бы, — именно такие: они просто истинны. И Бог, будучи всеведущим, знает все истины, в том числе эти. Вы же сами, — добавляют они, — признаёте в Боге волю, о которой нельзя спросить „почему“. Так чем ваша голая воля лучше нашей голой истины?»

Это сильный ответ, и первая его половина, на мой взгляд, верна: не всякая истина нуждается в вещи, которая её делает истинной.

Но спор не о том, истинно ли «Пётр отрёкся бы», а о том, как Бог это знает. Пусть истина стоит ни на чём. Тогда она и ни с чем не связана — ни с Петром, ни с его природой, ни с волей Божией. Знание же есть связь знающего с тем, что он знает: иначе совпадение мысли с истиной было бы не знанием, а удачей. Ответ «Бог знает все истины, потому что Он всеведущ» повторяет вопрос, а не отвечает на него, — это та самая дверь «просто знает», которую во вступление я назвал отказом называть источник. Молинист не опроверг вопрос об источнике; он признал, что источника нет, и назвал это свойством истин.

С «единорогами» разница существенная. «Единорогов нет» истинно потому, что в мире нет единорогов: основание есть, только это отсутствие, и мы знаем истину, зная мир. «Пётр отрёкся бы» не имеет и такого основания: ни в Петре, ни в мире, ни в Боге нет ничего, отсутствием или наличием чего эта истина держалась бы. Её нельзя знать, зная что-либо другое.

Что же до упрёка о голой воле, он заслуживает прямого ответа, и полный ответ дан в разделе 14. Здесь достаточно различения. Воля Божия, о которой не спрашивают «почему», есть источник содержания: из неё знание замысла берёт то, что знает. Голая истина молиниста есть содержание без источника: из неё ничего не берётся, и её саму неоткуда взять. Первое останавливает вопрос «откуда» на Том, прежде Кого ничего нет. Второе останавливает его на пустом месте.

И последнее. Если молинист скажет: «Пётр мог бы поступить иначе, и тогда в книге была бы записана другая истина», — это значит, что Пётр, которого ещё нет, властен над тем, что Бог знал до всякого творения. Этот ход — власть будущего над прошлым — подробно разобран в разделе 5, на примере четверга.

Практический вывод для читателя простой. Когда вам предложат молинизм как примирение свободы и промысла, не спорьте о том, красиво ли это примирение. Спросите, кто составил каталог.

Молинизм не противоречит себе, но в том самом месте, ради которого он был построен, — в знании того, что свободное существо выбрало бы, — он отказывается назвать источник, а любая попытка его назвать приводит либо к необходимости, либо к нашей позиции.