⬆️ В. Кандинский. Близ Мюнхена, 1901 г.
 

Предыдущий раздел оставил нас с вопросом об источнике: знание Божие о поступке Петра — знание автора или знание слушателя? Сторонник свободы воли редко отвечает на этот вопрос прямо. Чаще он предлагает третий путь, который выглядит как примирение: Бог знает не потому, что решил за Петра, и не потому, что подсмотрел готовый поступок, а потому, что в совершенстве знает самого Петра. Он знает его страх, его немощь, холод той ночи, взгляд служанки, усталость после Гефсимании. Зная всё это, Он знает, чем дело кончится. Мотивы, говорят нам, склоняют, не принуждая: Пётр остаётся свободен, но Бог, видя, куда склоняется его сердце, видит и исход.

Настоящий раздел показывает, что этот путь не ведёт никуда. Тезис его прост: знание о мотивах не есть знание об исходе, если мотивы, по условию самого спорящего, исхода не решают. Чтобы знать, что Пётр отрёкся, а не исповедал, нужно, чтобы у знающего было нечто, закрепляющее именно эту разницу. Страх такой вещью быть не может.

Представьте аптекарские весы. На одну чашу положена гиря, на другую — ничего. Вы точно знаете вес гири, знаете, как устроены весы, знаете всё о рычаге и о трении в оси. Знаете ли вы, куда качнётся коромысло? Если весы обычные, то знаете: гиря перевесит, потому что так работают весы. Но теперь примите условие, которое ставит сам сторонник свободы: эти весы таковы, что при той же гире и при том же устройстве коромысло может опуститься, а может и остаться на месте. Ничто в гире и ничто в рычаге не решает, что произойдёт. Что теперь даёт вам ваше полное знание о гире? Оно даёт вам знание о гире. Оно не даёт вам знания об исходе, потому что исход, по условию, из гири не следует.

Прошу читателя удержать этот опыт, потому что в нём весь раздел. Страх Петра — гиря. Учение о свободе воли — условие, по которому гиря может перевесить, а может и не перевесить. Совместить это условие со знанием исхода из гири нельзя, и никакая тонкость в описании гири здесь не поможет.

Разберу по шагам, потому что на этом месте спор обычно уходит в туман слов.

Первое. Спросим, что именно должно быть известно Богу. Не то, что Пётр боялся, — это известно и нам. Не то, что страх боролся с верностью, — и это известно. Известно должно быть, что страх победил, а не был побеждён: что в ту минуту прозвучало «не знаю Его», а не «я был с Ним». Это и есть содержание поступка, ради которого ведётся весь спор. Всё остальное — обстоятельства.

Второе. Возьмём определение свободы, которое даёт сам оппонент. Свободный поступок — тот, который при тех же обстоятельствах и том же характере мог быть иным. Тот же Пётр, с тем же страхом, в ту же ночь, мог устоять. Именно это и означает «склоняют, не принуждая». Хорошо: примем это. Но тогда страх объясняет только, что страх действовал. Он не объясняет, почему страх одержал верх, а не уступил, — ведь по условию при том же страхе он мог и уступить. Разница между двумя исходами, отречением и исповеданием, не имеет в страхе никакого основания. Это не мой вывод, а прямое следствие определения, которое оппонент дал сам.

Третье. Знание есть знание чего-то определённого. Чтобы знать, что произошло A, а не B, у знающего должно быть нечто, закрепляющее именно A. Назову это фиксатором. Для знания о падении гири на обычных весах фиксатор — устройство весов. Для знания о поступке Петра фиксатором мог бы быть его характер вместе с обстоятельствами, но это возможно только если характер и обстоятельства действительно решают исход, то есть если Пётр при том же страхе устоять не мог. Так думаю я, и это — позиция настоящего труда: поступок следует из того, каков человек и в каком он положении, а и то и другое — от Бога. Но сторонник свободы отверг это первым. Отвергнув, он лишил себя фиксатора.

Четвёртое, и здесь обычно пытаются спастись словом «вероятность». Мотивы, скажут нам, дают не достоверность, а склонность: Бог, зная страх, знает, что отречение весьма вероятно. Пусть так. Но пророчество не сказало «весьма вероятно». Оно сказало «трижды, прежде нежели пропоёт петух». Знание вероятности — это знание о гире, а не об исходе; оно не становится знанием исхода от того, что вероятность высока. Игрок, знающий, что кость с утяжелённой гранью выпадет шестёркой в девяти случаях из десяти, не знает, что она выпадет шестёркой сейчас. А если кто-то скажет, что Бог знает вероятность, равную единице, — то это значит лишь, что при данном страхе исход был один, и мы вернулись к весам, которые не могут не опуститься.

Пятое. Заметьте, что мы пока не сказали ни слова о времени. Всё сказанное одинаково верно, стоит ли Бог до поступка, после него или вне времени. Вопрос был не «когда Бог узнал», а «через что». Через страх узнать исход нельзя, если страх исхода не решает, — в любой момент и в любой вечности.

Оппонент, доведённый до этого места, отвечает так, и это сильный ответ; привожу его в самой сильной форме.

«Я и не утверждал, что исход выводим из мотивов. Мотивы объясняют поступок, но не по-вашему. Есть два вопроса: «почему Пётр отрёкся?» и «почему он отрёкся, а не исповедал?». На первый ответ есть — страх. На второй ответа нет, и я не обязан его давать: свободный поступок объясним, но не объясним в противопоставлении к своей альтернативе. А что до фиксатора — вы правы, он нужен, и он есть. Фиксатор — сам поступок. Бог знает, что Пётр отрёкся, потому что Пётр отрёкся. Не через страх, не через характер, а через само отречение, которое Ему открыто так же, как мне открыт вчерашний день».

Этот ответ честен, и я принимаю в нём всё, кроме одного слова — «есть». Оппонент прав, что объяснение может быть неполным, что «почему А» и «почему А, а не Б» — разные вопросы. Прав он и в том, что если фиксатор есть, то это сам поступок: ни в характере, ни в обстоятельствах его нет, — это установлено выше. Но обратите внимание, что он только что сделал. Он согласился, что страх для знания бесполезен, и перенёс тяжесть на поступок. Знание Божие, по его словам, стоит на отречении. Отречение объясняет знание, а не знание — отречение. Это, в терминах первого раздела, знание слушателя. Мы вошли в первую дверь, ту, за которой Бог видит.

Сторонник свободы, назвав фиксатором поступок, взял на себя обязательство, которое ему придётся нести до конца статьи. Если знание Божие о содержании поступка зависит от поступка, то в Боге есть нечто, чем знание отречения отличается от знания исповедания, и это нечто пришло от Петра. Может ли такое быть в Боге — вопрос следующего раздела. Может ли поступок быть от Бога по бытию, но не по содержанию — вопрос четвёртого. Здесь важно лишь зафиксировать, что третьего пути нет: знание из мотивов оказалось либо знанием автора, если мотивы решают, либо ничем, если не решают. Раздел о страхе не закрывает спор; он снимает с доски одну фигуру, которой чаще всего загораживают короля.

Требование фиксатора — требование к знанию, а не закон, которому подчинено всё сущее. Я не утверждаю, что у всякого выбора где бы то ни было есть основание, объясняющее его в противопоставлении к альтернативе. Напротив, дальше, в разделе «Что стоит наша позиция», я признаю, что у воли Божией, избравшей этот мир, а не иной, такого основания нет: прежде воли Божией нет ничего, из чего её содержание можно было бы вывести. Сторонник свободы вправе спросить, почему я позволяю Богу то, в чём отказываю Петру, и на этот вопрос будет дан ответ в своём месте. Здесь же скажу только, что довод настоящего раздела от этого не страдает. Он говорит не «у всякого выбора есть основание», а «у знающего должен быть фиксатор». Бог знает Свою волю, потому что Он Сам её волит: фиксатор — Он Сам. Пётр же, по учению о свободе, волит без фиксатора в чём бы то ни было ему предшествующем, и потому знать его поступок через предшествующее нельзя. Разница не в том, что одному позволено, а другому нет; разница в том, что одно знание стоит на самом знающем, а другое должно было бы стоять на чужом поступке. Это и есть цена, о которой пойдёт речь, и я называю её здесь, чтобы читатель не подумал, что её прячут.

Страх объясняет, что страх действовал, а не почему он победил; кто отверг весы, которые не могут не опуститься, тот вынужден признать, что Бог знает отречение через само отречение, — и тем самым уже вошёл в первую дверь.
 

⬆️ В. Кандинский. Круги, 1926 г.

Первая дверь — самая почтенная. За ней стоят Боэций, за ним Фома, а в наши дни большинство тех, кто хочет удержать вместе свободу воли и полноту предведения. Формула проста: Бог не выводит поступок Петра ни из чего, Он его видит. Как я вижу вчерашний поступок соседа и не принуждаю его этим, так Бог из вечности видит всё сразу, и Его видение никого ни к чему не склоняет. Знание слушателя, если пользоваться образом первого раздела, — но слушателя совершенного, для которого весь концерт звучит разом.

Тезис настоящего раздела: видение поступка Петра либо помещает в Бога содержание, пришедшее от Петра, либо оставляет знание вне Бога; первое противоречит тому, что классическое богословие само исповедует о Боге, второе делает пророчество невозможным. Дверь не заперта снаружи; она заперта тем, кто в неё входит.

Возьмём зеркало и поставим перед ним лицо. Есть ровно две возможности. Либо в зеркале что-то меняется: возникает образ, и этот образ пришёл извне, от лица; убери лицо — исчезнет и образ. Либо в зеркале ничего не меняется, оно остаётся тем же куском стекла и амальгамы, — но тогда и образа в нём нет, и «отражение» есть лишь наше название для того, что происходит в глазах смотрящего. Третьего не дано: нельзя, чтобы в зеркале был образ и чтобы в зеркале при этом ничего не было.

Добавлю к опыту одну черту. Зеркало ничего не расскажет о лице, которое ещё не подошло. Если бы зеркало умело говорить, оно могло бы описать только то, что в нём уже есть. Оно не скажет в четверг, кто подойдёт в пятницу, — не потому, что не хочет, а потому, что говорить ему пока нечем.

Теперь заменим зеркало Богом, а лицо — поступком Петра, и посмотрим, что получится.

Первое. Пусть Бог знает поступок Петра, видя его. Спросим: отличается ли в Боге знание того, что Пётр отрёкся, от знания того, что Пётр исповедал? Если бы Пётр устоял, было бы знание Божие тем же самым или иным? Ответ очевиден: иным. Знание отречения и знание исповедания — разные знания; знать одно не то же, что знать другое. Значит, в Боге есть нечто, чем одно отличается от другого.

Второе. Откуда это нечто? По условию первой двери — от поступка: Бог видит, а не производит. Стало быть, в Боге есть содержание, источник которого — вне Бога, в Петре. Уберите отречение — исчезнет и знание о нём, как исчезает образ, когда отходит лицо.

Третье. Здесь я прошу читателя вспомнить посылку, названную в самом начале статьи: ничто в Боге, включая определённость Его состояний, не приходит от другого. Все перемены в Боге — Его собственные акты, а не приобретения. Эта посылка — не моё изобретение, и не против неё спорит классический богослов; она его же. Бог самобытен: Он не получает ничего ни от кого. Стал ли Он Творцом — это Его акт. Стало ли Слово плотью — это Его акт. Но «узнал, что Пётр отрёкся, потому что Пётр отрёкся» — это не акт, а приобретение: содержание, которое Бог получил, а не произвёл. Первая дверь, стало быть, ведёт классического богослова к нарушению его собственного исповедания.

Четвёртое. Остаётся вторая ветвь зеркала: пусть в Боге ничего не меняется. Знание отречения и знание исповедания в Боге неразличимы; различие — целиком в Петре, в том, что он совершил. Бог, как говорят сторонники этой ветви, один и тот же во всех возможных мирах; разнятся только миры. Тогда, скажу я, знание не в Боге. То, что называют Его знанием о Петре, есть Его единый акт плюс поступок Петра, и в самом акте ничего о Петре нет. И вот следствие, которого эта ветвь не переживает: такое знание нельзя произнести. В четверг вечером прозвучали слова «прежде нежели пропоёт петух, трижды отречёшься». Чтобы их сказать, надо в четверг иметь, что сказать; содержание должно быть в Говорящем. Но по этой ветви содержание — в пятничном поступке, а в Боге его нет. Зеркало не расскажет о лице, которое ещё не подошло. Пророчество, следовательно, либо произнесено из содержания, находящегося в Боге, — и мы на первой ветви, — либо произнесено ни из чего.

Вот и вся дилемма. Она не использует ни простоты Божией, ни вневременности, ни какой-либо тонкой метафизики. Она использует одно: знание — это состояние того, кто знает. Кто это отрицает, должен объяснить, чем знание отличается от незнания.

Первый ответ, самый распространённый, звучит так. «Вы обращаетесь с содержанием знания как с вещью, которую кладут в Бога извне. Но содержание знания — не вещь. Самобытность говорит о бытии: ничто сущее в Боге не имеет источника вне Его. Знание же есть отношение. Я отношусь к колонне справа от меня, и, если колонну передвинуть, моё отношение изменится, а во мне не изменится ничего. Так и Бог относится к поступку Петра: отношение зависит от поступка, но в Боге от этого ничего не прибавляется».

Ответ на это прост, и честный оппонент его принимает. Расположение в пространстве действительно ничего во мне не меняет: колонна справа или слева — я тот же. Но знание — не расположение. Если я знаю, что колонна справа, а потом узнаю, что её передвинули, во мне изменилось нечто: я перешёл из одного состояния в другое, и эти состояния различаются именно содержанием. Знание есть состояние знающего, и оно варьирует с тем, что́ известно. Это так для меня, и это так для Бога, если только слово «знает» в отношении Бога вообще что-нибудь значит. Признав, что знание — состояние, оппонент возвращается к дилемме зеркала.

Второй ответ идёт дальше и заслуживает уважения. «Хорошо, знание — состояние, и в Боге есть состояние, чьё содержание задано поступком Петра. Но задано — не значит причинено. Пётр не действует на Бога, не производит в Нём ничего; между поступком и ведением нет никакого канала. Есть голая необходимая связь: не может быть так, чтобы Пётр отрёкся, а Бог этого не знал. Я называю это спецификацией без причинения, и это моё первоначало. Оно не нарушает бесстрастия Божия, потому что бесстрастие исключает претерпевание, а претерпевание — причинное».

Отвечу так. Необходимая связь между двумя раздельными вещами, при которой одна такова потому, что такова другая, есть зависимость, — причинная или нет. Если бесстрастие Божие исключает только причинное воздействие твари, но допускает, чтобы состояние Бога было задано тварью некаузально, то у такого бесстрастия нет принципа, где остановиться: тогда и само бытие Божие могло бы быть задано извне без причинения, и оппонент должен объяснить, почему для состояний это позволено, а для бытия нет. Он ответит, что ограничивает уступку состояниями. Тогда перед нами Бог, бесстрастный по бытию и претерпевающий по ведению, — и это уже не позиция классика, а позиция неклассика, о которой ниже. Что же до «первоначала», то первоначалом называют то, из чего объясняют другое; здесь же словом «первоначало» названа сама точка, в которой объяснение отказано. Оппонент честно назвал дыру именем; но имя не есть заплата.

Третий ответ — томистский, и он хорош тем, что не спорит с посылкой, а пытается её обойти. «Бог знает всё в Своей сущности как в причине всего. Он не смотрит на Петра снаружи, Он знает Петра, зная Себя как источник Петра. Причина не принуждает: Бог — причина бытия Петра и его поступка, но так, что поступок остаётся свободным». Прекрасно, скажу я, но что именно знается в сущности как в причине? Если в ней знается, что Пётр отрёкся, а не исповедал, то есть само содержание поступка, — то Бог знает содержание, будучи его источником, и это, слово в слово, позиция настоящего труда, только под другим названием. Если же в сущности как в причине знается лишь, что Пётр что-то совершил, а разница между отречением и исповеданием — нет, то эту разницу Бог знает откуда-то ещё, и мы возвращаемся к зеркалу. Томистский ход — не выход из дилеммы, а присоединение к одной из её сторон; какой именно — решает сам томист, когда договаривает, что он имеет в виду под «в причине». Сюда же относится и более тонкая форма того же хода: отношение Бога к твари, говорят, лишь «мысленное», реального отношения в Боге нет. Согласен; но тогда и знание о Петре — не реальное состояние Бога, и мы на второй ветви зеркала, где пророчество произносится ни из чего.

Для классического богослова первая дверь закрыта его же рукой: он исповедует, что в Боге нет ничего от другого, и не может одновременно держать, что знание отречения пришло от Петра. Ему остаётся либо признать содержание поступка идущим от Бога — и тогда он с нами, — либо отступить на позицию, что поступок зависит от Бога по бытию, но не по содержанию. Это отступление разбирается в следующем разделе.

Для неклассического богослова путь другой, и я не стану делать вид, что здесь у меня доказательство. Кто отвергает посылку о бесстрастии состояний, тот вправе сказать: да, Бог получает от твари, Бог познаёт тварь, вступая с ней в контакт, и в этом нет ничего недостойного. Пусть так; но контакт возможен только с тем, что есть в наличии. Будущий свободный поступок не в наличии — иначе он не будущий. Бог, познающий контактом, не может познать пятницу в четверг, потому что в четверг пятницы нет. И действительно: последовательные неклассики нашего времени, Суинберн и Хаскер, не остановились на полпути и прямо признали, что будущих свободных поступков Бог не знает. Они вошли в честную дверь, которой посвящён восьмой раздел. Первая дверь для них — не выход, а коридор к третьей.

Кто говорит, что Бог видит поступок Петра, должен выбрать: либо в Боге есть образ, пришедший извне, чего Бог по его же исповеданию не получает, либо образа в Боге нет — и тогда в четверг Ему нечего сказать.