⬆️ В. Кандинский. Пересекающиеся линии, 1929 г.

Сторонник свободы, отступив из первой двери, занимает последнюю линию: поступок Петра зависит от Бога по бытию, но не по содержанию. Бог даёт поступку быть; Пётр решает, каким ему быть. В этом разделе я покажу, что такой линии не существует: у поступка нет бытия отдельно от того, какой он. Нельзя сотворить поступок, не сотворив, какой он. А если содержание поступка всё же не от Творца, то рядом с Творцом появляется второе несотворённое начало — и это единственное, что остаётся у противника, когда все прочие ходы разобраны.

Представьте, что вы заказываете скульптору статую, но с оговоркой: «Вы дайте ей бытие, а форму я приложу сам». Скульптор спросит: что именно я должен сделать? Высечь из мрамора «статую вообще», без лица, без позы, без жеста? Такой вещи нет. Глыба мрамора — не статуя, у которой ещё нет формы; это просто глыба. Статуя появляется в тот момент, когда появляется форма, и не раньше. Быть статуей и быть этой статуей — одно и то же событие. Форма не прилагается к готовому бытию; она и есть то, чем бытие статуи отличается от бытия глыбы.

Теперь перенесём это на поступок. Есть ли «отречение вообще», к которому потом добавляется «отречённость»? Есть ли поступок Петра, который ещё не решил, быть ему отречением или исповеданием, но уже существует? Нет. Пока не решено, что это, — нет никакого «это». Отречение появляется как отречение или не появляется вовсе. Быть поступком и быть этим поступком — одно.

Первый шаг: для вещей, которые имеют свойства, различение бытия и содержания осмысленно. Человек существует и при этом бывает бледным или румяным; бледность приложена к нему, а не есть он сам. Носитель — одно, его определения — другое. Но поступок — не носитель, а событие. У события нет «сущности вообще», к которой прилагались бы определения: событие есть свои определения. Отречение не есть «акт плюс отречённость»; отречение — это и есть тот акт, который отличается от исповедания. Убрать «отречённость» значит убрать не свойство, а сам акт.

Второй шаг: следовательно, формула «Бог даёт бытие поступку, а Пётр — его содержание» описывает то, чего нет. Если Бог даёт бытие до содержания (в порядке объяснения, не времени), Он даёт бытие ничему определённому — то есть ничему. Если содержание приходит до бытия, оно определяет то, чего ещё нет, — и Бог творит уже определённое кем-то другим. Всецело данное бытие поступка есть всецело данное бытие этого поступка.

Третий шаг: перед противником дилемма, и выход из неё — не третий путь, а выбор одной из ветвей. Либо Бог дал бытие именно отречению — и тогда содержание от Бога, что и утверждает настоящий труд. Либо поступок Петра в своём «какой» не сотворён — и тогда внутри сотворённого мира есть несотворённое событие: Пётр сотворён, страх его сотворён, двор и костёр сотворены, а то, что делает поступок отречением, взялось ниоткуда. Есть и третья, самая странная ветвь: сказать, что «какой» — это не сущее, а потому и не нуждается в творце. Но тогда знание Божие об отречении определяется тем, чего нет. Ни одну из ветвей сторонник свободы, как правило, не занимает. Его положение описывается словами «сотворено по бытию и по способности определять, но не предзадано по определению», но эта формула описывает искомое, а не обосновывает его.

Четвёртый шаг: назовём то, что получается, если всё же выбрать вторую ветвь. Если содержание поступка не от Бога, то в мире есть источник, из которого исходит нечто, чего Бог не полагал, — и этим нечто определяется то, что Бог знает. Родерик Чизом, описывая свободного агента, сказал точно: «ничто — или никто — не причиняет нам причинять». Слово «никто» включает и Бога. Агент, как его понимает учение о свободе, есть неподвижный двигатель в малом: начало, которое само ни из чего не следует. Но неподвижный двигатель у христианина уже есть, и Он один. Второй, пусть и малый, есть второе первоначало — не по бытию, ибо Пётр сотворён, а по содержанию того, что́ Бог о Петре знает. Я не говорю, что противник исповедует двух богов; я говорю, что в его картине рядом с единственным источником всего стоит второй источник хотя бы чего-то, и этим чем-то оказывается как раз то, о чём весь спор.

Противник отвечает не уклончиво, а прямо, и его ответ надо привести целиком. «Вы, — говорит он, — разрешили Богу то, что запретили Петру. Воля Божия, по вашему же учению, ни из чего не следует: Бог мог сотворить иначе, и никакое основание не определило Его к этому миру. Значит, вы допускаете начало, которое само ни из чего не следует. Почему тогда такое начало возможно в Боге и невозможно в Петре? Если понятие беспричинного выбора пусто, оно пусто и о Боге; если содержательно, то довод „это пустое понятие“ отменён, и остаётся спросить, применимо ли оно к твари. А это уже не логика, а выбор: сколько в мире точек, где цепочка „почему“ обрывается, — одна или больше одной».

Это сильный ответ, и он требует точности. Скажу прямо, что́ в нём приходится принять и что́ нет.

Принять приходится одно: нельзя говорить, что беспричинный выбор — пустое понятие. Признавая, что воля Божия не выводится из Его природы, мы признаём, что воля, которую не определяет ничто прежде неё, мыслима. Значит, довод против человеческой свободы не может звучать «такого не бывает». Он может звучать только «у человека такого не находится», и в других главах он так и построен: ни в переживании, где всякий выбор при внимательном взгляде оказывается перевесом одного желания над другим, ни в объяснении, где у всякого поступка прежде него есть характер и обстоятельства.

Принять не приходится равенства Бога и Петра, и здесь надо быть точным, потому что первый напрашивающийся ответ не годится. Напрашивается сказать: у Петра прежде воли есть природа и обстоятельства, они и есть основание его поступка. Но это значит заранее считать доказанным то, о чём спор: следует ли поступок из природы и обстоятельств — как раз и спорно. Правильный ответ другой. Дело не в том, что у Петра есть основание, а в том, что у него есть обстановка, в которой он выбирает. Прежде воли Божией нет ничего вообще: ни природы, из которой она следовала бы, ни обстоятельств, в которых она себя застала бы. Когда Бог хочет «это, а не то», Его хотение не появляется внутри какого-то уже готового мира как новая вещь; оно само — начало всего. У Петра иначе. У него обстановка есть: характер, память, страх, костёр во дворе, служанка, — и его «это, а не то», по учению о свободе, из этой обстановки не выводится. Получается, что внутри мира, который весь дан и весь от Бога, появляется ещё одна точка, где цепочка «почему» обрывается, — а этот мир такой точки не содержит. Вот что такое свободный поступок в учении противника, и вот чем он отличается от воли Божией. Разница не в том, что у Бога есть основание, а у Петра нет. Разница в том, что у Бога нет обстановки, а у Петра она есть, и он из неё выпрыгивает.

Противник может сказать, что это всё-таки вопрос выбора: одна точка, где обрывается «почему», или много. Я отвечу, что выбор был бы честным, если бы обе ветви были связными. Но именно этого он не показал. Формула «зависит от Бога по бытию, но не по содержанию» распадается на втором шаге, а «задаёт содержание, ничего не причиняя» — это не объяснение, а имя, которое он дал тому, чего объяснить не может. Большего он и сам не утверждает: он называет, а не объясняет. Спор, стало быть, идёт не о том, сколько первоначал допустить, а о том, есть ли у второго первоначала связное описание. Его нет.

Заметьте, наконец, куда этот раздел передаёт эстафету. Если содержание поступка от Бога, то возникает вопрос, как Бог знает грех, не будучи его творцом, — и это раздел о грехе. А если противник всё же настаивает на своей второй точке обрыва, то следующий раздел покажет, что́ происходит, когда такой поступок предречён вслух: Пётр слышит в четверг, что сделает в пятницу.

Бог не может сотворить поступок, не сотворив, какой он; содержание поступка, не идущее от Творца, было бы вторым несотворённым началом внутри сотворённого мира — и у этого начала нет иного описания, кроме имени.

⬆️ В. Кандинский. Зеленая композиция, 1923 г.

Предыдущие разделы вели спор о том, что происходит в Боге. Этот раздел спускается на землю, в четверг вечером, и ведёт спор о том, что произошло в горнице. Тезис его таков: если поступок, о котором сказано вслух, мог быть иным, то либо сказанное было ложью, либо будущее переделывает прошлое; а если поступок, о котором сказано самому человеку, всё же остаётся свободным к иному, то никакого верного слова о нём сказать нельзя. Это самый простой довод во всей статье, и читатель может проверить его без философской подготовки.

В четверг вечером, за столом, прозвучали слова: «прежде нежели пропоёт петух, трижды отречёшься от Меня». Пётр ответил: «хотя бы надлежало мне и умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя». Обратите внимание на то, что́ здесь есть, кроме смысла. Есть звуки. Их слышали одиннадцать человек, запомнили, потом записали. Это событие четверга, такое же, как хлеб на столе и светильник на стене. Оно прошло, и, как всякое прошедшее, оно не может стать не бывшим.

Теперь пятница, двор первосвященника, костёр, служанка. Спросим: может ли Пётр не отречься?

Если может, то одно из двух. Либо он сделает сказанное в четверг ложью — и тогда Христос сказал неправду, чего не допускает ни одна из спорящих сторон. Либо, устой Пётр, в четверг прозвучали бы другие слова. Но это значит, что поступок пятницы решает, какие звуки прозвучали в четверг. Не «повлиял на то, как их поняли», а именно решает, какие они были. Будущее переделывает прошлое.

Первое. Сторонники свободы увидели эту трудность давно и ответили различением, идущим от Оккама: есть факты прошлого «жёсткие», которых будущее не касается, и есть факты «мягкие», которые только по грамматике о прошлом, а по существу о будущем. «Вчера в комнате было холодно» — жёсткий факт. «Вчера был день накануне моего отъезда» — мягкий: он станет ложным, если сегодня я никуда не поеду, хотя вчера от этого не изменится ничего. Так и слова о Петре, говорят нам, — мягкий факт: их истинность живёт в пятнице, и пятница вправе её решать.

Ответ прост. Звуки, услышанные одиннадцатью, — не «день накануне». Они жёстки по любому признаку жёсткости, который не подогнан специально под этот случай: они произошли в своё время, их слышали, они оставили след в памяти и в тексте. Мягким здесь можно назвать разве что смысл сказанного, но сказано-то было именно «отречёшься», а не что-нибудь, и сказано вслух. И главное: у различения мягкого и жёсткого нет самостоятельного признака, оно обосновывается тем, что им же и обосновывается, — потребностью спасти свободу.

Второе. Посмотрим на четверг со стороны Творца, а не Петра. В четверг Бог творит четверг — комнату, стол, звуки. Среди сотворённого — слова, истинные о пятнице. Но пятницы ещё нет. Чем же задано содержание этих слов? Единственное, что есть в четверг у Творца четверга, — Его собственная воля о пятнице. Так стоит дело для всякого, кто помещает Бога во время. Тот, кто держит Бога вне времени, ответит, что Бог не творит «в четверг», а творит всё разом; хорошо, — но тогда содержание четверговых звуков задано пятничным поступком, и мы снова в мягком прошлом, только без времени. От этого места мы придём к третьему шагу.

Третье. Некоторые отступают так: поступки, о которых сказано пророчество, Бог действительно определяет, а прочие свободны. Прежде чем спорить, заметим, что́ признано. Признано, что Бог обеспечил отречение, а Пётр всё же отрёкся сам — не был подменён механизмом, не был вытолкнут чужой рукой; отрёкся он. Кто это признал, тот признал, что поступок, определённый Богом, остаётся полноценным поступком человека. После этого спорить о совместимости определения и поступка уже не о чем: она признана в одном случае, и никто не показал, чем другие случаи отличаются. А для прочих поступков вопрос об источнике знания остаётся нетронутым: их Бог должен знать каким-то иным способом, и мы возвращаемся к дверям предыдущих разделов.

Четвёртое, и здесь довод получает свою сильнейшую форму. Заметьте, кому сказаны слова. Не ученикам о Петре — самому Петру. Проделаем опыт. Пусть кто-то говорит вам: «сейчас вы поднимете правую руку». Вы, чтобы доказать ему обратное, поднимаете левую. Он говорит: «левую». Вы поднимаете правую. Пока вы свободны сделать иначе после того, как услышали, никакое высказывание о вашем поступке не может быть верным наверняка: на любое найдётся случай, где вы, услышав, сделали наоборот. Верное слово о вашем поступке, сказанное вам в лицо, возможно только при одном условии: что после услышанного вы уже не свободны поступить иначе. Не «не хотите» — не свободны в том смысле, о котором весь спор.

Перенесём это на четверг. Слово «отречёшься» сказано Петру, и Пётр тут же объявляет обратное. Если после этих слов Пётр свободен к иному, то есть возможный ход событий, где он, услышав, устоял, — и в этом ходе событий Христос ошибся. Непогрешимость сказанного и свобода слышавшего не помещаются в одну комнату. Значит, у поступка, предречённого самому человеку, «мог бы иначе» может значить лишь одно: «мог бы иначе, если бы прошлое было иным» — если бы в четверг прозвучали другие слова. А это в точности та свобода, которую всегда допускал сторонник детерминизма: иная причина — иное следствие. Свобода предречённых поступков, стало быть, — свобода в нашем смысле, а не в смысле противника.

Лучший ответ противника — не уклончивый, а прямой, и я приведу его в его сильнейшем виде. «Я беру то, что вы называете переделкой прошлого, и не боюсь этого имени. Сказано в четверг, потому что будет в пятницу; будет в пятницу — при том, что сказано, но не потому, что сказано. Круг здесь смешанный: слова причинно влияют на Петра — он помнит их, боится, — но содержание слов задано поступком, и в одну сторону идёт причинность, в другую — задание содержания. Такой круг не порочен: „трижды“ возникает ровно один раз, в Петре. Что до вашего опыта с рукой, то я отвечаю: предречённый и непредречённый поступки у меня одинаково свободны. Поступи Пётр иначе — иным было бы и слово. Прошлое, о котором вы говорите, не зафиксировано независимо от будущего, и я принимаю это как цену».

Это честный ответ. В нём нет подмены, и он не прячет, чем платит.

Он ведёт в три места, и ни от одного из них последовательный противник отказаться не может.

Первое. «Поступи Пётр иначе — иным было бы и слово» есть определение свободы, при котором иное решение требует иного прошлого. Но это и есть свобода компатибилиста, та самая, о которой сторонник свободы говорил, что её ему мало. Чтобы удержать «мог иначе при том же прошлом», он должен объявить мягкими сами звуки четверга — и мы возвращаемся к первому шагу: признака мягкости, кроме нужды в нём, нет.

Второе. Мягким прошлым у него становятся теперь не мысли Бога, как у Оккама, а действия Бога в истории: слово Христа в четверг, слово Исаии о Кире за полтора столетия до Кира. Всякое деяние Божие в окрестности пророчества оказывается функцией того, что сделают люди. Бог, говорящий в истории, говорит то, что Ему продиктуют поступки. Это не противоречие; это то самое вырождение, о котором пойдёт речь в следующем разделе: Бог отражает, а не ведёт.

Третье. Смешанный круг не выведен ни из чего: почему нашлась согласованная пара «сказано — сделано», если Пётр, услышав, был свободен её разорвать? Ответа нет; каждое пророчество становится точкой совпадения, которой ничто не обеспечило. В родословной Кира, где пророчество тянется через десятки поколений, таких точек — плотная сеть, и ни одна из них не гарантирована.

Здесь я обязан сделать пометку честности. Есть довод сильнее: что при мягком прошлом свобода к иному теряет само своё определение, ведь она определяется как власть поступить иначе «при данных обстоятельствах», а обстоятельства, если они мягки, не даны. Довод сильный, и я его разделяю; но он спорен. Противник может определить «данные обстоятельства» через одни жёсткие факты и сохранить определение — и тогда спор вернётся к тому, жёстки ли звуки четверга. Я подаю этот довод как сильный, а не как доказанный.

Практически из этого раздела следует одно. Когда вам скажут, что предведение и свобода совместимы, потому что «Бог просто знает, а знание не принуждает», не спорьте о знании. Спросите о четверге: слова прозвучали, Пётр их слышал и обещал обратное. Мог ли он сдержать обещание? Всё остальное — следствия ответа.

Слово, сказанное человеку о его поступке, верно только если после услышанного он не может поступить иначе; поэтому у предречённых поступков свобода — свобода при ином прошлом, а не при том же, и уйти от этого можно, лишь объявив звуки четверга зависящими от пятницы.
 
Продолжение следует.