Александра Яковлева 

Звонит мне, значит, Максимыч и говорит:

— Заработать хочешь?

Кто ж не хочет, отвечаю.

— Ну, дуй тогда на овощебазу, — говорит. — Будешь товар сортировать.

Вот я и дунул. Приехал — Максимыч встречает у ворот, цигарку мусолит. Повел меня на базу, рассказал все честь по чести, как у них тут работа организована.

— Тебе, — говорит, — много делать не придется. Вон видишь ящики?

Я посмотрел: и правда, ящики. Здоровые такие, литров на сорок каждый. Рядом табуретка — это, значит, для удобства. Сажусь я на табуретку, заглядываю в ящики.

— Это что такое? — говорю.

— Продукт исключительный, — причмокивает Максимыч. — Огурцы и помидоры. Будешь сортировать.

Максимыч запустил руку в каждый, вытащил из одного длинный зеленый овощ, а из другого — красный кругленький.

— Вот гляди: образцы, — крякнул он, присаживаясь на корточки, и поднял кругленький: — Это помидор. Помидоры должны быть все как шарики. И красные. Никаких других цветов, никаких уродливых форм.

Я пристально вгляделся, запоминая идеальный помидор. Но Максимыч уже торопился дальше:

— Огурцы, — он поднял длинный, — должны быть только вытянутые, чем больше, тем лучше. И зеленые. Остальное — брак, на выброс. Это ясно?

— Да ясно… — Я почесал затылок. — Не ясно только, почему.

Максимыч нахмурился:

— Не положено потому что. Чтобы эти, как их… ценности не нарушать. Такие вот ценности у людей сейчас: огурцы длинные и зеленые, помидоры круглые и красные. Другие — не надо тут. Иначе полетишь отсюда быстрее ветра. Теперь ясно?

— Теперь ясно.

— Ну все, работай.

В последнее время попадаются разного качества статьи и лекции о мифологических праформах в этой богатой на отсылки игре (настолько богатой, что иногда кажется, сценаристы там все доктора наук в области культурологии, истории религии и философии). Но мировое древо Игдрасиль-Ирминсуль, комедия дель-арте, восходящая к древней Греции, и трагический японский парень Сусаноо, ставший прототипом для Скарамуччи, — это всё понятно. Гораздо интереснее залезть в область еврейского мистицизма и алхимии и поразмышлять о том, кто такие архонты, что такое гипостазисы, что за путь проходит Путешественник(ца) и при чём тут Альбедо.

Внутренняя мифология Тейвата, его прошлое, связанное с падением Каэнри’аха, его боги и роль Путешественника, — всё это, кажется, немало вдохновлено еврейским мистицизмом, Каббалой и алхимией (которые в свою очередь довольно сильно связаны между собой). Подсказки лежат на видных местах, остаётся только их разглядеть (прямо как сундуки!). Давайте разбираться в самых ярких.

Звери в сказках встречаются едва ли не чаще, чем люди, и не только в так называемых "сказках о животных". Более того: в сказках о животных у зверей довольно человеческое поведение; они настолько антропоморфны, что иллюстраторы сборников часто изображают их в одежде и прямоходящими.

Иное дело звери в волшебной сказке. В предыдущих статьях я постаралась показать, как волшебная сказка восходит к обряду инициации и охотничьему строю. Лесные звери-помощники — ещё один такой след.

Часто это благодарные помощники, которые оказывают герою услугу за пощаду ("не ешь меня, я тебе пригожусь"). Сострадание к животному, впрочем, явление позднее. Сказка вообще не знает сострадания. Если герой сказки отпускает животное, он это делает не из сострадания: он заключает со зверем договор. Животные, которых нельзя есть, — тотемные предки героя. Считалось, что в тотемное животное перерождались умершие члены племени. Тотемисту, конечно, и в голову не пришло бы нацелиться на свой тотем, но со временем это понимание утратилось, и в сказке животные уже просят о пощаде.

Миф в широком смысле — это совокупность знаний, наблюдений ощущений от мира, которые передаются из поколения в поколение, от одного человека другому. Именно на почве мифа развились религия, наука и искусство. Мифы бывают космогонические (о сотворении мира и человечества), эсхатологические (о конце мира и человечества) и сопровождающие ритуалы «переходов»: рождение, взросление и женитьбу, смерть.

Мы живём внутри культуры, которая выросла из древнейших мифов — самых первых историй, рассказанных в пещерах у огня. Есть теория, что речь появилась не для того, чтобы передавать важную информацию (с этим прекрасно справляются другие сигнальные системы), а для того, чтобы развлекать друг друга, рассказывая истории. Эти старые истории люди рассказывали тысячелетиями, поэтому подсознательно мы хорошо чувствуем их в современных произведениях. Меняются декорации, герои, детали, но сюжеты остаются неизменны. Нашему мозгу доставляют удовольствие эти смутно знакомые сюжеты, он воспринимает их как правильные. Во многих фантастических или фэнтези романах можно найти отголоски мифов. Например, «Голодные игры» и «Бегущий в лабиринте» — условный миф о посвящении в лесу; «Обряд» Дяченко — миф о Персефоне и Аиде.

Фильм «Таинственный лес» отдаёт дань рубежу XIX-XX веков, когда с приходом механизации и технического прогресса в литературе — благодаря таким писателям, как Герберт Уэллс и Анатоль Франс, стали возникать социальные антиутопии — предупреждения человечеству. Изначально снятый по оригинальному сценарию фильм должен был называться The Woods (но нашлась одноимённая лента, и проект сменил название). Однако "The Woods" («Леса», во множественном числе) подходит несравнимо лучше. Отказ от благ стремительной развивающейся цивилизации, уход в те самые леса — дауншифтинг, который сейчас культивируется. Адамово яблоко встаёт поперёк горла, и некоторые, вдохновлённые идеями Руссо о доброй и благостной матушке Природе, возвращаются в её лоно в поисках Эдема до грехопадения.

Шьямалан не стремится опровергнуть такую пасторальную идею (как это сделал, к примеру, Ларс фон Триер в своём «Антихристе»), лишь предупреждает: природа вовсе не добра, она по-пушкински равнодушна, и человеку, однажды от неё оторванному, крайне сложно прирастать вновь. Побег из «развращённой» цивилизации в надежде спрятаться от греха в резервации избранных луддитов приводит всё туда же, ведь человек лишь социальное животное, чьё поведение контролируется договорённостями и разумом. И страхами, конечно же.