Миф в широком смысле — это совокупность знаний, наблюдений ощущений от мира, которые передаются из поколения в поколение, от одного человека другому. Именно на почве мифа развились религия, наука и искусство. Мифы бывают космогонические (о сотворении мира и человечества), эсхатологические (о конце мира и человечества) и сопровождающие ритуалы «переходов»: рождение, взросление и женитьбу, смерть.

Мы живём внутри культуры, которая выросла из древнейших мифов — самых первых историй, рассказанных в пещерах у огня. Есть теория, что речь появилась не для того, чтобы передавать важную информацию (с этим прекрасно справляются другие сигнальные системы), а для того, чтобы развлекать друг друга, рассказывая истории. Эти старые истории люди рассказывали тысячелетиями, поэтому подсознательно мы хорошо чувствуем их в современных произведениях. Меняются декорации, герои, детали, но сюжеты остаются неизменны. Нашему мозгу доставляют удовольствие эти смутно знакомые сюжеты, он воспринимает их как правильные. Во многих фантастических или фэнтези романах можно найти отголоски мифов. Например, «Голодные игры» и «Бегущий в лабиринте» — условный миф о посвящении в лесу; «Обряд» Дяченко — миф о Персефоне и Аиде.

Не всегда миф используется умышленно. Чаще он всплывает случайно благодаря нашему коллективному бессознательному. Мы много читаем, смотрим кино, играем в компьютерные игры, которые так или иначе отсылают к первым мифологическим сюжетам, поэтому мы можем использовать миф, даже не подозревая об этом. Просто нам будет казаться, что вот так выстроить сюжет — правильно, что получилась хорошая история.

Миф даёт читателю нужные опоры, вызывает интерес узнавания. Новое видение мифа удержит читателя благодаря интересу новизны.

Советский учёный Владимир Яковлевич Пропп, изучая волшебную сказку, выявил прямую связь между ней мифом. Есть мнение, что сказка — «обедневший миф», что она наследует мифу (сравни мифы о Геракле и сказку об Иване, который отправляется искать молодильные яблоки).

Но Пропп подчёркивает, что иногда сказка и миф могут практически совпадать, а иногда сказка даже архаичнее мифа. Многие мифы греко-римской античности, Вавилона, Египта и т.д. мы знаем не от народа, а в литературной обработке (поэмы Гомера, трагедии Софокла, Вергилий, Овидий и т.д.). Мы имеем их не в чистом виде, поэтому сказки, например, коренных народов Сибири древнее популярных мифов, которые мы знаем. Всё дело в том, что сказка может происходить из обряда напрямую, минуя миф.

Интересно, что в своих изысканиях Пропп дошёл до праформы волшебной сказки. Это те сказки, где змей похищает царевну, Иван встречает ягу, получает коня (или другое животное), улетает на нем, при помощи этого животного побеждает змея, возвращается, на обратном пути подвергается погоне змеих, встречает братьев, которые присваивают его заслуги и т.д. В самом общем виде такая сказка похожа на Кэмпбеловский путь героя.

Быт древнего человека был пропитан обрядами, которые происходили на каждом этапе жизненного пути. Сказка учит нас тому, что рождение, взросление, брак и смерть связаны между собой. Во многих волшебных сказках зашифрован обряд посвящения — мужского (сказки про Ивана-дурака, например) или женского (сказки про Василису, Синюю бороду и т.д.). Сопоставляя сказки с реальными обрядами племён, Пропп ясно это увидел.

Посвящение — это древний обряд, который совершался у разных племён при наступлении половой зрелости. Этим обрядом юноша вводился в родовое объединение, становился полноправным членом и получал право вступления в брак.

Обряды посвящения в целом проходили так:

Неофитов, готовых войти в статус взрослого человека, уводили в лес или хотя бы в кустарник. Там выстраивалась хижина, которая символизировала зверя и поэтому обладала чертами животного (черепа, шкуры и т.д.). В сказках такую хижину напоминает избушка Бабы Яги, и сам змей, главный противник героя. Внутри хижины юноша подвергался разным испытаниям (вплоть до настоящего членовредительства: поджаривания, отрезания пальцев, обрезания и т.д.), сказка сохранила и эти мотивы. Пройдя обряд, он как бы умирал во чреве зверя и рождался заново. Испытания порой были настолько жестокими, что посвящаемый действительно находился на грани жизни и смерти и верил, что умер и возродился. Бывало, на обрядах действительно умирали — так в живых оставались только сильные охотники.

«Убей в себе мальчишку и дай родиться мужчине», — говорят Джону Сноу, и это прямая отсылка к тому, что его путь героя тождественен древнему обряду посвящения. Родившись заново мужчиной, неофит терял своё детское имя и получал новое. Он уходил в мужской дом (в сказке — дом, где живут разбойники, богатыри, гномы и некая «сестрица») или в другое племя, где брал себе жену. Для своего племени он действительно умирал, поэтому в сказке отражено много примет такой символической смерти. Например, героя могут зашить в шкуру животного, а затем его уносит птица. Или герой проглатывается змеем, а затем выбирается из чрева. Так или иначе, он попадает в другую страну и в этой стране встречает свою невесту и воцаряется.

Часто сказочный сюжет возникает из отрицания древнего обряда. Это происходит со сменой обычаев, строя, с появлением новой этики. Например, там, где ещё в силе обряд жертвоприношения девушки морскому змею, героя, попытавшегося её спасти, мягко говоря, не поняли бы. Однако как только человеческие жертвы стали осуждаться, возникла сказка о храбром герое и коварном змее-похитителе.

Интересно, что в период бытования обряда змей считался существом благим, поскольку повелевал водами и жизнью (подробнее о змее читайте в статье "Змей, пожирающий и воскресающий"). В некоторых архаичных сказках ещё видны следы тотемизма, охотничьего взгляда, когда почитается дух-хранитель леса или реки, а герой, проходя посвящение, учится понимать язык зверей и птиц. Переход от охоты к земледелию и формированию ранних государств Пропп называет основной причиной демонизации змея. Дело в том, что тогда появляются новые, человекоподобные боги, и земледельцам становится важно, чтобы именно эти новые боги управляли природой. Некогда священные зооморфные существа становятся врагами. Боги убивают зверей. Они отнимают у них власть над водой и сами ей управляют. А что же с жертвованием девушек? Теперь их жертвуют богам в качестве невест. Так эрос вытесняет танатос в мифе и сказке.

«Сказка о невесте Полоза» Евгении Спащенко — пример большой литературной сказки, которая строится по канонам женского обряда посвящения и похожа на сказку о Короле-Вороне, а корнями уходит в миф о Персефоне и Аиде.

Сейчас, как справедливо замечает современный фольклорист Александра Баркова, мы живём в новом охотничьем обществе. Только охота теперь не в лесу за диким зверем, но чувствуем мы себя так же. Если при земледельческом строе личность подавляется и для процветания важен коллектив, при охотничьем строе успех зависит от личности охотника, от его удачи и связи с тотемным зверем. Сейчас так же важны личные кейсы, истории успеха, в новом огромном «лесу» действуют не всегда нам ясные, «магические» законы. Быть может, поэтому так популярны сейчас истории, выстроенные по пути героя, и сказки. Возможно, поэтому же снова стал популярен образ духа-хранителя, оберегающего благого зверя. Полоз у Евгении Спащенко, дракон у супругов Дяченко, духи Хаяо Миядзаки — современная культура реабилитирует эти образы, уходя от змееборства.

Восстанавливается и образ яги, ранее низвергнутый до положения злой ведьмы или просто забавной вредной старухи. Мы снова вспоминаем, что яга — страж границы между миром живых и миром мёртвых.

Яга живёт в тёмном лесу, который сам по себе граница между мирами и место смерти для охотника. Её избушка стоит как сторожевая застава на границе, и только тот, кто знает верные слова, сможет в неё войти. Интересно, что проход на ту сторону происходит именно через избушку. Герой не может просто обойти хату и идти дальше — необходимо попасть внутрь, чтобы потом вылететь на коне, орле или лёгким пёрышком. Иногда избушке приносится жертва (ленточка, маслице), чтобы она пустила живого в мир мёртвых, но магия слова всегда древнее магии жертвы, поэтому сказки, где герой лишь приказывает избушке повернуться, более архаичны. У избушки курьи ноги, их трактуют по-разному: то как зооморфные черты проглатывающего зверя, то как столбы домовины, необходимые при лесном погребении. Так или иначе, ноги избы тоже связаны с миром мёртвых.

Живые боятся мертвецов, но и мёртвые боятся живых. Поэтому первое, что говорит яга герою, когда он входит в избу, — «фу-фу-фу, русским духом пахнет». Для русской сказки это означает, что пахнет живым человеком. Интересно, что яга не видит героя, а узнаёт по запаху. Она слепая. Для того чтобы пройти в иное царство, яга парит героя в бане, смывая запах жизни, и кормит пищей мёртвых. В западной традиции эта черта хорошо отражена в образе пряничного домика. Еда мертвецов наделяет героя волшебной силой, и он может бесстрашно путешествовать по миру духов.

Как выглядит яга? Сказка богато её описывает (в отличие от змея, чей внешний облик мы знаем только по иллюстрациям художников, но не из сказок). Во-первых, в избушке она лежит и занимает собой всю избу (нос в толок врос), но нигде не сказано, что яга великанша. Значит, это избушка мала. Яга напоминает труп, который лежит в гробу, она мертвец (и этим похожа на скандинавскую Хель). В сказках других народов подобные старухи могут иметь полую спину, ломкие кости и т.д. В русской сказке от этих образов осталась только костяная нога. Но осознание её как трупа — более позднее явление. Ещё раньше яга была охранителем царства мёртвых с признаками животного, хозяйкой лесного царства. Её животный облик — древнейшая форма, потому что животный облик смерти древнее скелетного.

Яга всегда старуха, но в то же время с явной женской физиологией, например, огромной грудью («титьки через грядку»). Эти яркие признаки материнства выдают её как мать — но не людей, а лесных зверей, над которыми она безгранично властвует. Яга представляет собой ту стадию, когда плодородие мыслилось через женщину без участия мужчин.

Её образ тождественен образу лесного хозяина. Раньше смерть мыслилась как превращение в животного, именно поэтому в образе яги и сливаются эти две роли. Она лесная хозяйка и страж границы между миром живых и миром мёртвых (именно такую функцию исполняет хранитель леса в фильме Хаяо Миядзаки «Принцесса Мононоке»). Яга входит в сонм тотемных предков по женской линии и через животных-женщин ведёт прямой путь к таким богиням, как Кибела, Геката, Артемида.

В сказке у яги встречается три функции: дарительница, воительница и похитительница. Дарительница испытывает героя (его знания и силу, готовность пройти на сторону мёртвых, а вовсе не добродетель) и награждает волшебным помощником или волшебным предметом. Воительница не поджидает героя в избушке — она прилетает в ступе и жестоко пытает героя (срезает ремень со спины, к примеру). Пытки в доме яги — прямая отсылка к обряду инициации. К яге-похитительнице обычно попадают дети. Как правило, эти дети выживают благодаря хитрости. Ни в одной сказке яга не ест героя, даже если грозится. Это тоже лишь испытание, которое необходимо преодолеть. Зато она кладёт героя в печь — здесь отражён другой вид обряда, когда неофита испытывали огнём, жаром. Иногда ягу заменяет учитель-лесовик, и он вполне историчен. Яга — женщина, старуха, мать, хозяйка, дарительница волшебных свойств — доисторична, она очень архаична.

В охотничьих обрядах посвящение проводил мужчина, так как женщины не допускались. Но он переодевался в женскую одежду, создавая таким образом пограничный персонаж. Травести характерно и для шаманов, и для предсказателей — всех, кто так или иначе связан с миром духов, поэтому и яга тоже в каком-то смысле травести. Пропп считает, что Яга по той же причине женщина, по которой и сибирский шаман часто представляется женщиной, гермафродитом или мужчиной с женскими атрибутами в костюме. Впрочем, мне самой больше нравится думать, что в образе яги сохранён след Великой Ма, старшей женщины общины.

С появлением веры в солярных богов, с приходом государственности вся «лесная» религия становится нечистью, великий маг — злым колдуном, а мать и хозяйка зверей — ведьмой. Новый уклад уничтожил обряд и уничтожает в сказках его создателей и носителей: ведьма сама сжигается в печи сказочником (этого мотива нет в обрядах). Святой и страшный обряд десакрализируется, превращается в полугероический, полукомический гротеск. Так что лучшее, что сделал советский кинематограф для образа бабы яги, — взял на её роль Георгия Милляра :)