Фильм «Таинственный лес» отдаёт дань рубежу XIX-XX веков, когда с приходом механизации и технического прогресса в литературе — благодаря таким писателям, как Герберт Уэллс и Анатоль Франс, стали возникать социальные антиутопии — предупреждения человечеству. Изначально снятый по оригинальному сценарию фильм должен был называться The Woods (но нашлась одноимённая лента, и проект сменил название). Однако "The Woods" («Леса», во множественном числе) подходит несравнимо лучше. Отказ от благ стремительной развивающейся цивилизации, уход в те самые леса — дауншифтинг, который сейчас культивируется. Адамово яблоко встаёт поперёк горла, и некоторые, вдохновлённые идеями Руссо о доброй и благостной матушке Природе, возвращаются в её лоно в поисках Эдема до грехопадения.

Шьямалан не стремится опровергнуть такую пасторальную идею (как это сделал, к примеру, Ларс фон Триер в своём «Антихристе»), лишь предупреждает: природа вовсе не добра, она по-пушкински равнодушна, и человеку, однажды от неё оторванному, крайне сложно прирастать вновь. Побег из «развращённой» цивилизации в надежде спрятаться от греха в резервации избранных луддитов приводит всё туда же, ведь человек лишь социальное животное, чьё поведение контролируется договорённостями и разумом. И страхами, конечно же.

Люди деревни похожи на призраков прошлой эпохи. Они разговаривают книжным стилем и одеваются по моде XIX века, но их консервация и фиксация на прошлом и попытка вернуть себе Мильтоновский Потерянный рай, отменив прогресс, не приносит успеха. Рукотворный Эдем, затерявшийся в лесах, превращается в тюрьму собственных страхов, в жуткое.

В 1919 году в статье «Unheimliche» («Жуткое») Зигмунд Фрейд предположил, что, вопреки всеобщему мнению, жутко нам становится не от столкновения с чем-то неведомым, чужеродным, а, наоборот, с тем, что нам хорошо знакомо. По Фрейду, жуткое — это, «например, когда блуждают в дремучем лесу, скажем, окутанном туманом, и все же, несмотря на все старания найти заметную или знакомую дорогу, возвращаются повторно к одному и тому же, отмеченному определёнными признаками месту».

В своей работе Фрейд ссылается на статью психолога Эрнста Йенча, который анализирует рассказ Гофмана «Песочный Человек» («Der Sandmann»), в котором есть реалистичная кукла Олимпия. Герою жутко, потому что он не в состоянии сказать, жив этот объект или мёртв. Кукла напоминает человека, но есть в ней и то, что выдаёт в ней «нечеловеческое» или «неживое». Именно на этом эффекте выстроена почти вся индустрия фильмов ужасов, а к образу жуткой куклы обращается и советский фильм «Господин оформитель», и недавний сериал «Мир Дикого Запада».

Понятие «жуткое» стоит на пересечении психоанализа и эстетики. 

Отечественный психоаналитик и киновед Виктор Мазин утверждает, что искусство по природе своей является «двойником реальности», а потому напрямую связано с феноменом жуткого:

Но вернёмся к «Таинственному лесу». Природа, которой старейшины города попытались отгородиться от людского зла, с лёгкостью доказывает, что именно она является источником жуткого, и человек — один из её носителей. Потому и приходят опасные существа — Те, О Ком Не Говорим (да-да, Тот-чьё-имя-нельзя-называть из той же серии). Само их поименование (вернее, не-поименование) внушает лавкрафтианский ужас Неведомого, о котором говорил Хайдеггер, описывая чувство жуткого, возникающее от угрозы вторжения Ничто в Бытие. Сумасшествие Ноя — лишь одна из лазеек, сквозь которую просачивается эта тёмная вода метафизического страха.

Ещё острее жуткое ощущается, когда мы наблюдаем за Айви, чьё бесстрашие можно сравнить только с её тотальной слепотой. Она словно бы сошла со страниц классических романов: от Деи из «Человека, который смеётся» Виктора Гюго ей досталась сила видеть внутренний свет людей и таким образом различать их; от «Слепых» Метерлинка — неизбежность столкновения с кем-то немым и невидимым, но ощущаемым кожей. Слепая Айви — дитя без порока, и именно она может вывести одичавшее людское племя из нравственного тупика, куда они сами себя загнали. По Ямпольскому, «слепота поражает тех, кто вспоминает. Воспоминание подобно безумию и смерти, а безумие всегда идёт об руку с ослеплением. Безумие и убийство возникают из несовместимости памяти и восприятия». Таким образом, застрявших в прошлом соплеменников может спасти только слепец. Перед нами парадокс внешнего и внутреннего зрения: Айви становится проводником для вроде бы здоровых и зрячих людей, а её данковский внутренний свет прогоняет тени подсознательных глубинных страхов.

В своё время Станиславский так и не смог поставить «Слепых» Метерлинка, но Шьямалан в каком-то приближении сделал это в кино. Возможно, поэтому «Таинственный лес» читается скорее как литературный текст, ведь он к тому же был вдохновлён «Грозовым перевалом». Впрочем, без визуальных приёмов тоже не обошлось, и приёмы эти тем интереснее, что работают со зрителем, но не работают с героиней. Наш взгляд прикован к экрану с помощью цвета  — «жёлтого» и «красного» уровня опасности, но Айви «живёт наощупь, трогая мир руками», и цвет для неё — Неведомое. Однако нам, в свою очередь, неведомо то внутреннее зрение, благодаря которому Айви безошибочно чувствует, где жуткое, а где — человек.