Сергей 

История началась на лесной поляне. Дракон
Гоша сидел под раскидистым дубом, а его любимая собачка Боня звонко тяфкая, бегала
за пестрыми бабочками, гоняя их с одного цветка на другой. И… дотявкалась.
Осипла, так что ни «тяф», ни «гав» сказать не может.

Гоша расстроился, загрустил, а тут мимо
ворона пролетала. Увидела она знакомого дракона с поникшей головой, села на толстую
ветку дуба и каркнула:

— Гоша, что случилось?

Рассказал дракон про своё горе, точнее — про
горе собачки Бони. Ворона выслушала и деловито проговорила:

— Дохтор тебе нужен.

— Дох… кто? — всхлипнул Гоша.

— Доктор, — поправила себя ворона. — Ветеринар.

Гоша таких слов никогда не слышал, поэтому
понял их так, как понимают драконы.

— Ветеринар? Это что-то связанное с ветром?
— переспросил он, нахмурив брови.

— Тьфу ты, кхе-кхе! — ворона откашлялась. —
Доктор! Ветеринар! Живёт в замке у короля. Лечит всех зверят. Понятно?

Дракон сделал круглые, полные недоумения
глаза, но всё же кивнул.

— Так вот, — продолжила ворона, — бери
тортик и ступай к королю в гости. Проси, чтобы он отпустил в обратную дорогу с
тобой доктора.

Из зоопарка пропал
Дракон, а искать его пришлось, конечно же, Директору зоопарка, потому что у него такая
должность.

Прошёлся он по вольерам,
поспрашивал у зверей – не видал ли кто Дракона. Все отвечали, что никто ничего
не видел, никто ничего не знает. Хотел Директор спросить у лисы, но передумал,
потому что та таких сказок расскажет, таких историй сочинит, что и сам
забудешь, зачем к ней пришёл. Ещё и обхитрит, плутовка.

Совсем отчаялся Директор,
но, проходя мимо кустарника, он услышал, как воробьи наперебой чирикали, как
кто-то из них видел, как Дракон то ли переползал, то ли перелетал, то ли
перепрыгивал через ограду, в сторону Дремучего леса.

Пришлось директору
зоопарка идти в Дремучий лес.

Едва он пересёк опушку,
как ему навстречу, ломая кусты и ветки, выбежал Леший. Он так мчался, что
врезался в Директора, обвив его ветвистыми руками.

За холмы, покрытые чёрным лесом, медленно
опускалось солнце. Его косые, угасающие лучи скользили по некогда колосистому
полю, теперь истоптанному и изрытому сапогами и копытами. По всей площади,
среди обломков мечей и щитов, беспорядочно лежали кучи изуродованных трупов в
кожаных и железных доспехах, перемешанных с вздувшимися брюхами убитых лошадей.

Воздух, густой и тяжёлый, был пропитан
сладковато-приторным, железистым запахом крови. Казалось, будто над этой
местностью пронёсся смерч, и имя ему — война.

Обычно после таких побоищ между трупами
сновали добивальщики, безжалостно вонзающие копья в ещё тёплую плоть раненых,
нанося так называемые «удары милосердия». Следом за ними появлялись монахи в
чёрных, пыльных мантиях, с капюшонами, наглухо скрывающими лица. Их монотонные погребальные мантры провожали души
убиенных в последний путь, под аккомпанемент звенящих слезливых гуслей.

По деревне ходили ряженные.

Все без человеческих лиц.

Разукрашенные, несуразные.

Потанцуют и падают ниц.

Вместо лиц – черепа настоящие,

В лунном свете бледнеют рога.

Колокольчики носят звенящие,

Чтобы слышали издалека.

Их движения, поступь не слажены.

Томно бродят они по дворам.

И поют, причитают, проклятия,

Подходя к закрытым дверям.

В эти двери стучат копытами,

Звёздный пейзаж за иллюминатором уже
четвёртые сутки загораживал вид огромной зелёной планеты, испещрённой длинными
салатовыми разводами. Студент медицинского факультета Натан Волков устало
смотрел на эту застывшую картину, шёпотом повторяя, как заклинания,
технологические термины, пытаясь их систематизировать в своей голове.

Воздух в помещении отдавал прохладой,
с витающим запахом лекарственных препаратов. Обстановка была скудной:
хирургический стол устаревшей модели, напоминавший капсулу со стеклянным колпаком,
внутри которого замерли четыре металлические клешни; несколько матовых
шкафчиков с белыми халатами; три стула и стол, наглухо привинченный к полу. Всё
выкрашено в одинаковый серо-стальной цвет, угнетавший своей безликостью.

На одном из стульев, возле второго
иллюминатора, сидел местный житель Зеленой планеты, похожий на большую антропоморфную
лягушку человеческого роста. У него были длинные тонкие конечности,
заканчивающиеся пальцами с перепонками, желтый живот и лицо, почти такое же,
как и у его далекого земного предка. Рост его был на голову ниже Натана, а кожа,
покрытая редкими бородавками, имела бледновато-зелёный оттенок.

Странный скребущий звук со
стороны окна разбудил Андрейку глубокой ночью. Он вздрогнул, не открывая глаз. Звук
повторился — уже более отчетливый, настойчивый, похожий на то, как кто-то мелко
и часто царапает по скользкой поверхности коготками, пытаясь в неё вцепиться.

Он очнулся
посреди пустой дороги, не понимая, что происходит. Машин нет, людей тоже. Он посмотрел
по сторонам. Потом — вверх. Тучи неслись очень низко, почти касаясь крыш высоток.
На предпоследнем этаже, в отражении окна, Он увидел большое солнце. Казалось,
оно спряталось от ненастья в одной из квартир и теперь, прижавшись к стеклу,
тревожно смотрело в небо. Вдруг солнце резко задернуло шторы. Но тучи заметили
его и, окружив дом, начали опускаться всё ниже и ниже. Затем, прорвав серую
гладь окон, они исчезли внутри. Солнце пропало.

Поднялся ветер — напористый, пронзительный. С
каждой секундой он усиливался, пока очередной порыв не сбил Его с ног.

— Молись! — донеслось со всех сторон. Он
растерянно осмотрелся. — Молись! — прогремел величавый голос.

Рывок ветра опрокинул Его на землю.

С дерева спрыгнула большая чёрная кошка и не
спеша направилась к арке дома. Он поспешил за ней и, войдя в арку, оказался
перед дверями церкви. Они медленно открылись, и Он вошёл внутрь.

Сверчок выглянул из-за тёплой печки. За столом, подперев рукой подбородок,
сидела Баба Яга. И была она унылая, поникшая и очень печальная. Сверчок прыгнул
на лавку, с лавки — на стол, спрятался за самоваром и уже оттуда спросил:  

Я наступил в лужу, на отражение луны, но тут же одернул лапу, потому что Луна задрожала и могла упасть на меня. Я снова заглянул в лужу и увидел там свою усатую мордочку с широко раскрытыми ярко-зелёными глазами.

Если бы я умел думать, то обязательно спросил бы: «Кто я? Или кто ты?» Но думать я никогда не умел, поэтому мы просто смотрели друг на друга.

Мимо что-то прожужжало и с плеском упало в воду. Луна снова дрогнула, и я отскочил в сторону.

— Уважаемое! — крикнул я издалека. — Если луна из-за вас на нас рухнет, я никого спасать не буду!

Но уважаемое жужжало только громче зажужжало, и в луже поднялись большие волны.

«Ну всё, теперь точно упадёт», — подумал я и прыгнул в кусты, надеясь, что край падающей луны меня не заденет.

Я сидел на стене рядом с часами. Периодически
из них выскакивала кукушка и громко куковала, пытаясь разбудить кота,
притворившегося спящим на кушетке. На самом деле он наблюдал за мной, этаким
чудом, которое замерло на стене и тоже смотрит на кота всеми восьмью глазами.

Может, мне первому укусить его? Цапнуть за
хвост –  и дело с концом. Но кот, словно,
прочитав мои мысли, вялым телодвижением подобрал хвост под себя. Думать я
перестал.

Мне нравилась эта игра в молчанку, продолжавшаяся
уже более двух часов. В конечном итоге кто-то из нас должен был сдаться. Но ни
я, ни кот не могли этого сделать из-за врожденного упрямства. Наша дуэль могла
бы длиться вечность, но тут хлопнула дверь, и я упал со стены.

Предательница. Я всегда падаю, когда хлопают двери.
Но кот только этого и ждал. Он победоносно поднял хвост трубой, а шерсть дыбом
и медленной походкой победителя демонстративно вышел из комнаты, пройдя мимо
меня. Я уже был ему не интересен. А меня, побежденного, растерзало глубокое
чувство обиды.