Сегодня мы представляем отечественному читателю первый русский перевод эссе Поля Морана, великолепного стилиста, самого модного писателя Франции 20-х годов XX века, - биографическую справку о нем мы предложим читателю ниже - “Русская Европа, предвещённая  Достоевским”. Это поистине программный текст Морана, написанный им в 1948 году в Швейцарии, где писатель отбывал в каком-то смысле добровольную ссылку.  Возвращаться во Францию сразу после войны было для него опасно - после освобождения Шестиугольника, как ласково кличут родину галлы, по стране прошли кровавые чистки, организованные французскими “левыми”, шедшими как каратели за американскими и английскими освободителями. А Моран всю жизнь был “правым”. Даже после того, как стихийные чистки закончились - под шумок в 1944 году в Бретани уничтожили почти всю местную интеллигенцию, выставив ее стремление к независимости края за “сотрудничество с немцами” - начались уже судебные процессы. Многих коллаборационистов казнили, как Бразильяка, или - как Рёбате и Кусто-старшего - отправляли в тюрьму отбывать пожизненное заключение (впрочем, строгость ветренной французской Фемиды смягчила необязательность исполнения её приговоров - почти всех выпустили до середины 50-хх). Моран, всю жизнь ценящий комфорт и роскошь, коллекционер спортивных автомобилей, картин и красивых женщин, не хотел ни в могилу, ни в тюрьму. И если не первое, то второе в IV Республике ему “светило” точно. Ведь Моран, в III Республике сделавший карьеру дипломата, и долгое время после присоединения Франции к III Рейху служивший пресс-секретарем правительства Виши - после войны он посвятил памяти казненного Пьера Лаваля проникновенные строки во втором томе своего “Военного дневника”, опубликованного во Франции лишь в 2020 году, - с 1943 года находился на дипломатической службе и этой, так мало известной нам, Франции. Да, ведь фиговым листком стеснительного эвфемизма “правительство Виши” в нынешней французской историографии принято скрывать самую обычную Францию. Собственно, Виши и была Францией.

… У “республики Виши” плохая репутация, но напомним русскому читателю, что именно её признавали, в качестве законного французского правительства, СССР и США (и даже отправили туда своих послов). Но уже к 1944 году, в стремительно меняющейся политической ситуации, об этом забыли и служащих Виши судили за то, что они дали присягу маршалу Петену… судьи, дававшие присягу маршалу Петену…

Вернемся к Морану, который, как и наш русский гений, Владимир Набоков, прожил остаток своей долгой жизни в изгнании в Монтрё. Со временем Франция простила своего блудного сына - но кому, как не блудной матери, прощать - и Морана даже избрали в Академию, о чем он мечтал всю сознательную жизнь. Но до этого еще далеко. В 1948  году уставший, разочарованный, он пишет эссе “Русская Европа, предвещенная Достоевским”. Мы не станем пересказывать текст, который вы будете иметь удовольствие прочесть, ограничимся сутью: Моран, при прочтении “Дневника писателя” и других произведений Федора Михайловича, путем простейших логических рассуждений и бесстрастных наблюдений, приходит к очевидному для себя (добавим, и для нас) выводу, что Достоевский фактически и буквально предсказал события первой половины XX века.  

Интересно, что он написал это эссе сразу после полного мыслей о русской литературе “Дневника войны” , двухтомника личных записей, которые писатель вел с 1939 по 1946 годы. Писатель читает Пушкина, Достоевского, Толстого, Гоголя, Тургенева, рассуждает о них, думает о них (нас), пытаясь понять ту самую русскую душу. Интересно, что записями о русской литературе пронизан весь второй там, содержащий тетради 1943 - 1945 годов (написанные в Виши, Румынии и Швейцарии), а вот в первом томе (1939-1942, Лондон-Париж-Виши) ничего такого нет.. Мы не будем предполагать, что интерес французского интеллектуала к русской культуре прямо пропорционален успехам русской армии, - хотя это очевидно и бросается в глаза - поскольку в случае этого интеллектуала наше остроумное предположение будет не совсем справедливым.

Дело в том, что Моран всегда испытывал огромный интерес к русской культуре и литературе. Он вообще самый “русский” писатель из французов своего поколения, что, конечно, неудивительно. Сын уроженца Санкт-Петербурга, драматурга Эжена Морана (фр. Eugène Morand), адаптировавшего для французской сцены “Тараса Бульбу” Гоголя, - в русской столице дед Поля служил литейщиком русского императорского двора - Моран часто полушутя полусерьезно говорил, что у него “русские корни”. Отчасти это правда, хотя трудно найти большего француза, чем Моран, ведь даже в своей русскости он оставался французом до мозга костей. Так,  Моран принял православие, как русский. Но принял он его, будучи атеистом… чтобы жениться на православной румынке, принцессе Сузо - что, согласитесь, очень по-французски (кстати, оба похоронены на православном кладбище Триеста). И хотя он очень ее любил и женился, несмотря на то, что она была его старше, и уже с ребенком - вот вам и “русскость” - но и, чего не скрывал, женился  ради огромного  состояния и владений Елены (вот вам и французская расчетливость). Впрочем, когда в Румынию пришли большевики и все реквизировали, Моран обедневшую жену не бросил (вот вам и русская преданность), хотя и продолжил открытые отношения с любовницей (ну, вы уже поняли). Впрочем, давайте, наконец, познакомимся поближе с  биографией этого писателя. Итак, знакомьтесь, месье Моран. 

***

Поль Евгеньевич - назвался русским, получай отчество - родился 13 марта 1888 года в Париже.  Его отец, Эжен Моран, заставший успех сына (драматург умер лишь в 1930 году), был не последним человеком в культурной и политической - что во Франции одно и то же - жизни столицы. Так, он занимал в Париже, благодаря посредничеству своего шурина Абеля Комбарье, генерального секретаря и директора гражданского кабинета президента Республики, видные посты культурного бюрократа. Был хранителем Депо мраморов в 1902 году и директором Высшей национальной школы декоративных искусств в 1908 году. Круг общения семьи - художники, поэты и скульпторы (к Моранам заглядывал и Огюст Роден), как и профессия отца, повлияли на будущего писателя как в хорошем, так и в плохом смысле. Нет, он не обрел богемных привычек - в среде обывательской богему часто путают с бомондом, - и не стал пить черную, шляться по кабакам, и просаживать состояния на скачках. Просто он навсегда прикоснулся к роскоши, которая всегда была чуть-чуть впереди, всегда где-то рядом, но никогда - в полном его владении. Отец Поля очень любил и сделал для него все, что смог, избежав обычного для отцов давления авторитетом. Известен ответ Эжена Морана на вопрос, кем бы он хотел видеть сына - “счастливым человеком”. И он его увидел. Моран-младший отвечал отцу взаимностью и в “Дневнике войны” не раз вспомнит отца добрым словом, и просто воспоминанием. Как, впрочем, и мать, которой посчастливилось прожить намного дольше мужа и которая и после войны из Парижа служила настоящей “связной” сына с друзьями во Франции. Она, Мария-Луиза Шаррье, происходила из семьи парижских торговцев и магистратов, была католичкой - но не фанатичной и спокойно отнеслась к решению сына сменить конфессию - и всегда стояла за сына горой.  

Интересная деталь, как и многие “правые” интеллектуалы Франции, в годы войны возненавидевшие Англию  - самые яркие примеры это ла Рошель, Селин, Пьер-Антуан Кусто (да-да, старший брат того самого, известного всем Жака-Ива)  - Моран хорошо знал английский язык и многократно проводил на Острове языковые каникулы. Пожалуй, Моран был чемпионом по посещениям:  1902, 1903, 1904, 1908, 1909, и 1913 годы. А еще он, по настоянию родителей, посетил Венецию и Северную Италию, и каждое лето отдыхал у озера Комо. Благодаря этим регулярным пребываниям на Аппенинском полуострове, Поль навсегда полюбил итальянское искусство Возрождения. 

Увы, с учебой дела сначала пошли не очень и Моран, который с радостью после войны обнаружит свое сходство с Пушкиным (“также не понимал математику, как и я”), проваливает устный экзамен по философии (Моран! по философии!), как, кстати, и Дриё ла Рошель (тот тоже провалил выпускной экзамен). Но Поль не опускает руки, и его родители нанимают репетитора - знаменитого Жана Жироду, который возвращает молодому человеку вкус к учебе - а недоброжелатели утверждают что и не только к ней. Ходят смутные слухи о том, что Поль был одним из учеников лицея Карно, которые оказались замешаны в скандале о педофилии (как жертвы). Но мы не склонны верить этим данным, поскольку Моран, будучи либертином убежденным до мозга костей - его жена знала о его любовницах - не стал бы скрывать своих наклонностей, какими бы они не были, и все его личные дневники, опубликованные лишь в XXI веке, т.е. написанные на себя, пропитаны отвращением писателя к гомосексуализму. “Не моё”. Так что Жироду просто друг и учитель. И какой! После его репетиторства Моран поступает в Свободную школу политических наук, которую оканчивает в 1905 году, по специальности “дипломатия” и выигрывает конкурс МИДа Франции (первое место!). Дядя Абель Комбарье устраивает Морана в Министерство иностранных дел на Протокольную службу в 1912 году. Одновременно с дипломатией Моран начинает карьеру в литературе, знакомится с Жаном Кокто и Марселем Прустом — который, кстати, приходит встретиться к Полю домой— и пробует себя в поэзии, сочиняя «Оду Марселю Прусту».

Прикрепленный к посольству в Лондоне, Моран в годы Первой мировой войны возвращается в Париж, служит в Риме и Мадриде то ли литературным дипломатом, то ли дипломатическим литератором (французской дипломатической школе, как и английской разведке, свойственно использовать человека, используя его природные данные). После женитьбы на принцессе Сузо  берет неограниченный отпуск, но возвращается на службу в 1939 году и едет  в Лондон руководить Французской экономической миссией.

К тому времени он - уже писатель с именем. Один дебют чего стоит!  В  1921 году он врывается на литературный Олимп Франции со сборником новелл с  предисловием Пруста. Почти десятилетие - в 1920-30-х годах - Моран пишет десятки книг, новелл, сборников (в том числе и “Галантную Европу”, рассказы из которой мы прочтем), покоряя сердце французского читателя тем, что тот любит больше всего - рассказами о путешествиях. Каждую свою поездку - а их были, без преувеличения сотни - Моран облачает в литературную мантию, что падких на диковинки и вояжи жителей Шестиугольника буквально приманивает. Моран же… сам себе признается, что пишет исключительно ради денег. Но как! Умный, тонкий, великолепный стилист… впрочем, некоторые критики упрекают Поля в некоторой поверхности стиля. Забегая вперед - это пройдет и жизни снимет с Морана этот налет. А пока… Он делает то, что французы умеют лучше всего - profiter de la vie. И оказывается причастен буквально ко всем мало-мальски громким именам или событиям в Европе своего времени вплоть до того, что делает героями своих текстов “звезд”, наподобие негритянской танцовщицы-шпионки Жозефины Бейкер, которая в рассказе Поля стала танцовщицей из Конго, посвященной в ритуалы вуду в Гарлеме 1920-х годов (но все прототипа, особо и не замаскированного, конечно, узнали). 

Помимо прочего Моран, который пишет как дышит, отправляет отчеты в   «Фигаро» и становится в издательстве  «Галлимар» редактором серии «Renaissance de la nouvelle» - “Возрождение рассказа” (на который он сам был великий мастер) - и издает множество прекрасных авторов. А уже в 1927 году женится на той самой самой богатой румынской аристократке греческого происхождения Елене Криссовелони, принцессе Сузо (1879-1975). Это пик и триумф Поля, который, казалась, достиг всего, чего хотел. Он богат, знаменит, успешен. Его любит жена и он любит её, но их, как модно говорить, “открытые отношения” предполагают, что Поль может заводить романы с другими женщинами. Мораны устраивают великолепные приемы в своем парижском особняке по адресу авеню Шарля-Флоке, 3 с гостиной в 100 квадратных метров, который, по словам Мориса Мартена дю Гара, «казалась пустой, когда в ней находилось всего двадцать человек», а также в замке Ле-Менюль, собственности брата Елены, банкира-полиглота. Казалось бы, до звёзд дотянуться рукой, но… 

Грозовые тучи надвигающейся Второй мировой войны - а точнее, не закончившейся Первой мировой - надвигались на Европу, и постепенно небо над старым континентом потемнело. А в гостиной Моранов воцарилась тьма. Началось все с прихода к власти во многих странах “правых” - как реакция на активную экспансию коммунизма - а конкретно в Румынии  фашистов движения “Архангела Гавриила”, руководимых Владимиром Зелей-Кодряну (отметим, что многие французские “правые” познакомились с фашизмом благодаря Румынии - так, шествие с факелами впервые увидел в Румынии выдающийся памфлетист, романист и увы, фашист, Люсьен Рёбате, который был, как и Моран, женат на румынке, и сам вспоминает этот эпизод). Начались волнения, реституции, конфискации, экономические трудности. Монарх, Кароль, использовал фашистов для уничтожения “левой” опасности, после чего расправился с “правыми” руками армии и диктатора Антонеску. Семья Моранов потеряла важные источники доходов в Румынии, и с Полем случилось самое страшное, что могло произойти с человеком такого типа - он, разбогатев на пару лет, обеднел (разумеется, относительно обеднел). Затем началась сама война. Но уже к моменту ее начала Моран твердо и решительно выбрал свой лагерь. Как написал он в “Военном дневнике”: «Моя доктрина никогда не менялась: эта война была безумием, мы будем разбиты, у нас будет коммуна, а затем фашизм […]. Я не знаю, какой вид примет поражение, но оно будет. […] Все нас к этому готовило: евреи, которые копошатся как личинки в том, что гниет» (запись 14 мая 1940 г., да, Моран был антисемитом, что мы категорически осуждаем). 1 августа 1940 года Моран, у которого был выбор - остаться в Лондоне - по собственной инициативе отправляется в Виши, чтобы служить Франции и, что еще важнее для этого честолюбивого и жадного до благ человека, получить пост посла, которого он и станет добиваться на протяжении нескольких лет. Утверждается, что заодно с возвращением Моран донес на коллег-англофилов в посольстве в Лондоне, но это маловероятно - такая деталь не преминула бы всплыть после войны, и ее обязательно бы вменили в вину. Ничего такого не случилось.  

Как ни странно, в Виши Моран… попал в немилость. Его упрекали в том, что он оставил пост в Лондоне вместо того, чтобы ждать дальнейших распоряжений нового правительства Франции. Но сам Моран считал, что у него не было выбора - он добивался назначения министром Виши в Бухаресте, чтобы вернуть богатства своей жены. И добивался умело, как француз - став пресс-секретарем Лаваля, он буквально влюбил премьер-министра в себя своим тактом, умом, умением составить кампанию, блестящей эрудицией… При этом, несправедливо было бы считать Морана этакой бессердечной расчетливой гадиной. Да, он обольщал Лаваля, потому что тот мог быть полезен, но он и испытывал искренний интерес к Лавалю и много лет после казни последнего отзывался о нем в своих дневниках (то есть, будучи предельно искренен, потому что говорил лишь с собой), только положительно. Даже больше - с любовью. 

В Румынию торжествующий Моран попал не в добрый час для объединенной Европы, решившейся на крестовый поход против России. Шел 1943 год, русские, дав по зубам агрессору, стремительно шли на Запад. Морану пришлось организовывать похороны сотрудников посольства, погибших при бомбежках, добывать пару литров бензина, прятаться от бомбежек в горах. Когда русские подошли совсем близко, Поль загрузил целый поезд картин и предметов искусства и… отправил его в Швейцарию. А затем добился назначения в Берн, чтобы встретить свой эшелон и, что важнее, укрыться от войны, поскольку понимал важность нейтрального статуса Швейцарии и, что еще важнее, не сомневался в том, что война Европой проиграна. Да, умница Моран не питал иллюзий о том, что “войну проиграли немцы”, он повторял много раз, что войну ведет Европа и проигрывает Европа. Кстати, эшелон свой Моран так и не получит, по пути его будут останавливать, загонять на запасные пути, гнать в обратную от Швейцарии сторону, пускать обходными путями…. короче, мало что доедет до Швейцарии уцелевшим. Но тут у нас рука не поворачивается выразить сочувствие нашему коллеге даже и в письменной форме. Как говорят русские, вор у вора украл. 

Итак, в 1944 году Моран оказывается в Берне, и после освобождения Франции войсками союзников и следующими за ними вспомогательными отрядами де Голля, подает в отставку. Честолюбивый “генерал каланча”, как презрительно назовут его в тюрьме Клерво Рёбате и Кусто-старший, не простит этого Полю и до 1968 года будет препятствовать принятию того в Академию (академик и посол, две мечты Морана). Писатель за это по-своему отомстит генералу, и станет называть того “Голль”, без “благородной” приставки “дё”. Франция Голля или Франция дё Голля - неважно. Важно, что Франция для Морана закрыта. И он селится на вилле у озера в Монтрё и заживет жизнью рантье… постоянно жалуясь на нехватку денег и нищету, описывая в дневнике, как рубит дрова или посещает ресторан всего раз в день, а не три, поскольку надо экономить” (примерно в это же время из Германии возвращаются пешком в Малороссию две бабки переводчика, угнанные на рабские работы, одна отсидела пару лет в Равенсбрюке, работая по ночам на заводе для объединенной Европы, столь любезной сердцу Морана).  

Конечно, Морана не только жалели. Луи-Фердинанд Селин, осужденный за коллаборационизм писал: 

«А Поль Моран! Даже не обвиненный! Который разгуливает на свободе в Швейцарии! Прелестный в рот вас манальщик, дважды посол Петена! Великие синьоры, очевидно… к которым суровый закон не применяется так, как к бандитам моего пошиба». 

Но у нас не поднимется рука посочувствовать и Селину, который толком и в тюрьме за госизмену не посидел  в то время, как Бразильяка и Герольда-Паки за неё расстреляли, о чем сам же Селин и писал в романе “Север”: “Герольд-Паки на расстрельной лужайке плакал и кричал “Ну они же не расстреляли Селина!”. Кстати, Селин преувеличивал - Герольд-Паки встретил смерть мужественно. И Селин преувеличивал степень вины Морана. И Моран преуменьшал степень своей вины. Как и степень своей “нищеты”. Вообще, французскому интеллектуалу всегда себя жальче всех, и он именно себя - видимо, это наследие Монтеня - считает самой интересной темой для беседы. И хоть это общечеловеческая черта, именно французы демонстрируют ее ярче всех (вспомните эпизод ночевки в Москве, захваченной французами, Пьера Безухова, который бражничает с французским офицером, так остроумно описанный Львом Толстым).  

Вернемся в Швейцарию.

31 сентября читатели третьего и второго тира продолжат чтение "Записок на полях дневника Дриё ла Рошеля".  

8 октября читатели первого, минимального, тира смогут прочитать двадцать третью и двадцать четвертую главу перевода "бестселлера Оккупации", книги Люсьена Рёбате, "Les Décombres"

20 октября читатели второго тира получат доступ к антиутопическому рассказу Поля Морана о покорении Франции детьми-большевиками, "Крестовый поход детей"

Оформляйте годовые подписки (скидка от Патреона 16 процентов).

Живущие за пределами России  - подписывайтесь на Патреон

29 сентября читатели высшего тира продолжат чтение эссе Поля Морана

 "Русская Европа Достоевского".

Оформляйте годовые подписки (скидка от Патреона 16 процентов).

Все, оформившие годовую подписку, получают в подарок сборник эссе о русской литературе и перевод книги "Диалог "побежденных".

Спасибо, что вы здесь, я вам очень признателен.