Жизнь, конечно, ничему не учит, а вернее, любой из нее вывод будет правильным, как и неправильным тоже; например, нынешних Маше или Даниле, Саше или Никите, Таше, Паше и Наташе ничем и никак не способна помочь история, о которой я сейчас думаю, слушая немецкую красавицу, в свадебном платье поющую о любви.

Это 1931 год. Карола Неер играет в фильме Георга Пабста роль, которая прежде прославила ее в берлинском театре: в «Трехгрошовой опере» Бертольта Брехта она изображает Полли Пичем, дочку «короля нищих», которая могла б выбрать себе жениха получше, да предпочла бандита Мекки.

Фильм сочли не таким удачным, как спектакль, медлительным, не спорым, но и на него публика, узнав себя, валила валом: мир несправедлив, надо успевать. 31-летняя Неер не просто хороша собой, — для немецкого зрителя начала 1930-х она та самая девушка, которая под прицелом фотокамер боксировала, взбиралась на радиобашню, седлала мотоцикл и позировала на скамейке в зоопарке с настоящим гепардом.

Пресса любила «die Neher», а она отвечала взаимностью. Карола хотела стать звездой и после ангажементов в Мюнхене, Нюрнберге и Вене, в 1925 году перебравшись в Берлин, добилась своего едва ли не молниеносно: идеальная it-girl времен Веймарской республики, жена популярного поэта Клабунда и, по слухам, возлюбленная драматурга Брехта, звезда которого тоже с шумом и шорохом начала восходить.

«Я, может, и не безгрешна, но неразборчивой меня не назовешь», — говорила она, в чем подразумевала не статус своих мужчин, а их соответствие мечте.

Строптивая барышня в 20 лет сбежала из дома, сев однажды в трамвай, подальше от пьющего деспотичного отца, учителя музыки, желавшего ей судьбы не то аккомпаниаторши, не то попросту чьей-то жены, и уж точно не хотела в печально известный «гарем» к Бертольту Брехту, известного женолюбу. Она же, как хохотали театральные, прямо на вокзале отхлестала букетом знаменитого драматурга, который явился ее встречать, сбежав от законной жены, вскоре после свадьбы.

Не то, чтобы она очень уж дорожила институтом брака, но бесстыдство свального греха ей было чуждо. Она хотела любви.

Любил ли ее Брехт как женщину, сказать трудно, — у эгоцентриков сложно понять, кого они там на самом деле любят, но он наверняка ценил Неер как актрису. Он настоял чтобы она сыграла одну из главных ролей в «Трехгрошовой опере» и только смерть мужа-туберкулезника, поэта Клабунда, ушедшего из жизни незадолго до театральной премьеры в 1928-м, помешала Неер стать безусловно первой исполнительницей роли Полли, — она появилась в «Опере» в 1929-м, уже молодой вдовой.

Играла не человека, а социальный типаж, представляла, взывая не к сочувствию, а к узнаванию; критики писали о ее кошачьем лице и странном голосе, — новая вещественность во плоти, дитя мира после катастрофы.

На спектаклях были аншлаги, пластинки с «зонгами» Курта Вайля ушли в народ. Звезда Каролы Неер сияла ярче некуда: самые блестящие общества были для нее открыты, — министры и принцы были рады видеть ее на своих раутах.

Она была идеалисткой. И если уж искать вывод из ее жизни, то он о вреде идеалов. Или, по крайней мере, об опасности безоглядного им служения. Через Брехта, симпатизировавшего «левым», познакомилась с Херманном Шерхеном, не только дирижером, но и убежденным коммунистом. С подачи нового любовника стала горячей поклонницей всего советского, принялась изучать русский в Марксистской рабочей школе, а там встретила пылкого бессарабского студента-инженера, который не только обучил ее кириллице, но и приручил ее сердце. Карола вышла за Анатоля Беккера замуж, а он позвал ее в светлое советское будущее.

Идеализм на идеализм равно идиотизм. Чем не урок?

Ее поминают как человека сильных чувств, далекого от мелкой ряби сантиментов. Была азартна, ничего не боялась и, в отличие от, скажем, Марлен Дитрих, актрисы своего поколения, не была расчетлива, — пускать пыль в глаза, чтобы добиться своего, не умела.

В фильме она поет, и, признаться, трепещет сердце, зная, что этой нежной красавице с пластикой заводной куклы осталось всего два года до рокового решения. В 1933-м она покинет Германию, — вскоре после того, как, побывав на гастролях в Москве, в концлагерь Дахау будет отправлен ее брат. В том же году она подпишет открытое письмо немецких знаменитостей, призывающее противостоять Гитлеру. В Москву она уедет через Прагу, там же, уже беременной окажется лицом без гражданства, — ее, в числе двух десятков других политических беженцев лишат немецкого паспорта за протест против аннексии нацистами Саарской области.

Советская Россия не будет к ней особо благосклонна с самого начала: в Германии Брехт писал пьесы специально для Каролы Неер, в Москве же ей придется перебиваться чтением стихов по радио, преподаванием актерского ремесла, подобием журналистики. Брак с Беккером советских тягот не выдержит, последние месяцы свободы она проведет с сыном в гостинице. Оттуда же ее — «шпионку» и «троцкистку» — в 1936 году увезут в неволю. Мужа расстреляют, она же по доносу коллеги-актера, ставшего позднее гэдээровским театральным функционером, получит десять лет лагерей.

При обыске она убережет два колечка, свое и мужа. Сына больше не увидит, о том же, что жив, ей позволят узнать единожды: она получит официальное письмо на запрос о сыне, которого отдадут в детский дом, потом к приемным родителям-садистам, потом снова в детдом. Кто его отец и мать, он узнает лишь подростком. Позднее по его требованию дело Неер пересмотрят, в 1959-м она, как и муж, будет реабилитирована.

Сокамерницы, те, что выжили и не побоялись заговорить, вспомнят, что красивой была она и в тюрьме. Ей необычайно шла даже короткая арестантская стрижка: детский взгляд, янтарные глаза. «Лицо необычайно нежной красоты и обаяния», — писала о ней в книге «Крутой маршрут» Евгения Гинзбург.

Ее пересылали из лагеря в лагерь. В 1939-м, в Бутырке ждала высылки назад в Германию, — советские жабы дружили тогда с нацистскими гадюками, — но родина принять не захотела; лицо, лишенное гражданства.

Брехт не поможет. Напишет письмо-просьбу писателю-сталинисту Лиону Фейхтвангеру, чтобы постучался к прокурору Вышинскому, тот же хода письму не даст. Брехт уж точно не был идеалистом. Гением — да. Идеалистом — нет. Думал ли о ней, пересекая на поезде Урал Бертольт Брехт? Явилась ли в поезде, бледной измученной тенью его бывшая муза?

В 1941-м через всю Россию он добрался на Дальний Восток и уехал в США, где пробыл вплоть до конца войны. Не сказать, чтобы у него была очень счастливая или очень долгая жизнь, он умер в 1956–м, но в своей постели.

В 1940-м она попытается наложить на себя руки, но умрет два год спустя, в лагере Соль-Илецка, в Оренбургской области — брюшной тиф вызовет резкую температуру, ее переведут в изолятор, фактически в карцер, на смерть. Датой смерти считается 26.07.1942. Тело ее сожгут, пепел окажется в общей могиле где-то на Южном Урале. Сын уедет из СССР в ФРГ лишь благодаря заступничеству канцлера Вилли Брандта, который в 1974 году что-то шепнет Брежневу.

Именем Каролы Неер теперь названы две улицы, в Мюнхене и Берлине, на доме в берлинском Вестенде, где жила, висит мемориальная доска, — и хочется, в отличие от рассудительного Пабста, добавить сюжету динамики, свести рядом начало и конец, минуя крутые повороты: вот она — королева Берлина, а вот они — потомки благодарных зрителей несколько эпох спустя. Так кажется, что справедливость восторжествовала. Но мы же с вами не просто чувствительные зрители и слушатели. Мы знаем, что память о ней 
 спасена лишь упорством сына, разлученного с ней во младенчестве.

Что до справедливости, то торжество ее эфемерно — в этих метрах оцифрованного целлулоида: все худшее впереди, чего она не знает, поет и будет петь теперь вечно. 

«Берешь одну условно красивую женщину и отправляешь ее на сцену. И она будет запинаться о собственные ноги и мысли. Она вне своей стихии, как рыба на земле. Мы же, актрисы, в своей стихии на сцене, — а в жизни спотыкаемся».

В песне Полли речь о девушке, которая не хотела замуж за богатых и знатных, а хотела только по любви. Эту роль Брехт писал специально для Каролы Неер. Идеалистом не был, но почему бы не считать его провидцем.