Тонио божественно красив и должен стать патрицием. Как же одинок юный аристократ в Венеции XVIII века! Мать, родившая его совсем юной, инфантильна, отец-старик далек. Тонио находит утешение в пении, обретая в музыке подобие дома, а в обществе певцов-кастратов – понимающих друзей. Его ангельский голос вызывает не только восторг, недруга он подталкивает к изощренному плану по устранению высокородного отрока в череде наследников. 

Энн Райс не была первой, кто писал о певцах-кастратах, но в беллетристике оказалась пионеркой, в начале 1980-х попытавшись реконструировать душевное и физическое устройство человека, которого, желая сохранить вокальные данные, оскопили накануне полового созревания. Жестокая практика, известная еще со времен античности, запрещена по всей Европе с XVIII в., но музыка, написанная специально для кастратов, сохранилась, а с нею –  и апокрифы о чудесных существах, которым было отказано в мужественности, что не мешало их сценическим успехам: уникальные голоса, считавшиеся идеальными для бельканто и отшлифованные в специальных итальянских школах, хотели слышать в лучших театрах Европы, во время церковных служб, на концертах аристократической элиты. 

Кастраты, как особая певческая каста, исчезли вместе с эпохой барокко, безвозвратно утраченной считается и вокальная школа, выпускавшая «серафических» певцов, способных кристально-чисто несколько минут тянуть одну ноту и выпевать по две c лишним сотни нот в колоратурных пассажах. 

Запись вокала последнего из них, Алессандро Морески, датированная 1904-м, не дает представления об их голосах, которые, судя по описаниям, не были ни мужскими, ни женскими, как не было в них и детской легкости. Дарья Вильке, писательница из России, ушедшая в немецкоязычную литературу, в своем остросюжетном романе о кастратах  (2019) назвала их исполнительское искусство «гиацинтовым», что звучит красиво, но мало о чем говорит. Энн Райс утверждает, что нынешние женские сопрано, а не мужские фальцеты и контртеноры ближе всего к тем голосам, для которых, среди прочих, писали музыку Гендель, Моцарт и Россини. 

Взяв в качестве хронологической рамки XVIII век, Райс зафиксировала абсолютный пик этой своеобразной певческой культуры, в ту пору уже достаточно демократичной, чтобы в обмороки от неземных трелей падали не только изнеженные графини, но и мещанки. Фаринелли, Каффарелли, Синесино были, судя по описаниям, рок-звездами своего времени, – сравнение, однако, неточное, поскольку они же были изгоями, не способными заводить детей, а следовательно и лишенными права вступать в брак; тогда семья нужна была лишь для продолжения рода, какой-либо другой задачи у нее не было.

Их обожали, их презирали, – весьма выигрышный материал для писателя, желающего создать панорамный обзор социума: в культуре всех времен не было других столь же амбивалентных фигур. Выключенные из традиционного жизненного цикла, – круговорота рождений, свадеб, зачатий, смертей, – певцы-кастраты оказываются  идеальными проводниками из страту, из среды в среду. Их голосами говорят небеса, – немаловажное обстоятельство для мира по преимуществу религиозного, – они же, «челноки Бога» имеют возможность и право быть где, как и с кем угодно. 

Создавая необходимое для сюжета напряжение, Энн Райс переплела судьбу Тонио, аристократа, с судьбой Гвидо, простолюдина, для которого оскопление стало своеобразным выигрышным билетом, – мальчик из нищей Калабрии получает блестящее образование, открывает в себе композиторские таланты и преподавательские способности. Вред может обернуться благом, другой вопрос, – и его писательница снова и снова задает, – не слишком ли велика цена. 

«Плач к небесам» весьма обстоятельно описывает эпоху, без спешки проводя читателя и по ветхим венецианским палаццо, и сквозь шум охваченных карнавалами пьяцц, и по театральному закулисью, и авансценам главных театров Европы того времени. Анфилады своего романа Энн Райс возводит с такой неторопливостью, что, кажется, она хочет не показать путь героев, а застыть с ними и залюбоваться: подросток Тонио медленно растет и медленно открывает семейные тайны, пока на другой стороне Италии взрослеет Гвидо, чтобы испытать и боль, и восторг творчества, и горечь утрат.

Один богат, другой беден, один редкостно красив, другой в младенчестве неудачно упал на пол и сплющил нос, один – вельможа, другой простолюдин, но уже само плетение сюжета сулит и их знакомство, и нечто большее, – зная, что до «Плача» было гомоэротическое «Интервью с вампиром» (1976), ждешь, конечно, не нежной юношеской дружбы, но соперничества, ненависти, ненависти-любви.

Желания оправдываются многократно и разнообразно: кастраты находят утешение в объятиях девушек и женщин, мальчиков и мужчин, вдвоем, втроем, в разнообразных количествах. Заручившись одобрением врача, Райс придумала своим гениям весьма нерядовую сексуальную жизнь, –  если специалисты лишь не исключают, что скопцы могут сохранять эректильные функции и испытывать оргазмы, то писательница тратит немало сил и страниц, на убеждение, сколь трудолюбивы были амуры, даря кастратам соития друг с другом, с учителями, случайными прохожими, влиятельными поклонницами и поклонниками. 

Полифонию нельзя назвать сильной чертой этой книги, удерживая фокус внимания на ключевых персонажах, Энн Райс описывает все, по ее мнению, второстепенное довольно служебно. Впрочем, чтение от этого не становится менее увлекательным, –  к примеру, реалии ушедших времен не перегружены неизвестными для нас словами, однако присутствуют в достаточном количестве, чтобы элегантными вкраплениями экзотизмов обозначить эпоху ушедшую. Роману, надо сказать, повезло и в русском переводе. Заринэ Джандосова, в середине 2000-х готовя текст для «Эксмо», нашла нужную беглость слога не в ущерб сложности: следить за событиями интересно, не мешает восприятию и чувство сделанности этого мира.  

Стоит ли упрекать роман об элитарном искусстве в чрезмерной искусственности? 

О чрезмерной орнаментальности стиля англоязычные критики писали вскоре после релиза, в 1982 году. И это было бы безусловно справедливо, если бы речь шла о литературе сугубо коммерческой, где требуется лишь каскад спецэффектов в малообязательном антураже. Однако Райс писала исторический роман и в намерении своем была достаточно серьезна: в послесловии она благодарит не только неназванных историков и музыковедов, но и врача-физиолога, который помог писательнице описать тело евнуха, особенности его взросления. 

Знание, что лобковое оволосение у кастрата было, скорей, по женскому типу, едва ли можно назвать обязательным, но и эта деталь помогает представить евнуха, который из-за дефицита гормонов, регулирующих рост, был выше, стройней обычного мужчины и слабей него (факт, доказанный эксгумацией: рост Фаринелли, самого известного из кастратов, превышал 190 см.). 

Гуманист-христианка в истинном, неханжеском смысле этого слова, Энн Райс дарит своим героям максимум соучастия, сопереживания, преподнося как романную истину те из исторических анекдотов, которые показывают, сколь блестящую, яркую, богатую на события жизнь могли вести кастраты: особая привилегированная группа в школах, имеющая право на особый комфорт и особое питание, профессиональная опека лучших учителей, сценические триумфы, и связанные с этим достаток, и безбоязненная благосклонность влиятельных мира сего. Стигма, осложнявшая жизнь певцам, оговорена, но на уровне сюжета едва прописана: да, певцы считались недомужчинами, их, «каплунов», могли оскорбить, но они же, как настаивает писательница, могли находиться всюду, как имели и возможность с оружием постоять за себя. 

Энн Райс почти целиком взяла в свой текст легенду о длительной любовной связи римского кардинала Антонио Барберини с певцом Маркантонио Паскуалини, – герой романа как и реальный кардинал не отступился от своего протеже, даже когда под угрозой оказалась его собственная карьера. 

Многочисленные эксплицитные секс-сцены не оставляют сомнений, кто кого, куда, как и в какой последовательности, – литературоведы из недобросовестных могут запросто записать роман в порнографический ряд, однако у Энн Райс романтическое, чувственное, плотское не столько обслуживает читательскую похоть, сколько служит приглашением к размышлению о свободе.

В направлении схожем десятилетиями раньше думал француз Жан Жене, писатель-преступник, воспевавший свободы социального дна. Однако между ним, маргиналом-имморалистом, и нею, убежденной христианкой, есть все же принципиальная разница: Жене фиксирует жестокие реалии, поэтизирует их, Райс же хочет понять аутсайдера и взывает к пониманию. 

При этом условно падшие для нее интересней безусловно положительных. Исторические хроники сохранили немало комплиментов в адрес Фаринелли, не просто гениального вокалиста, но и весьма благонравного человека, в свой роман, однако, писательница предпочла взять фигуру куда более спорную – в нескольких сценах появляется Каффарелли, известный своими скандалами, – он, как предположила автор, портил ближним кровь не из природной вздорности, а из тяготеющей к перфекционизму любви к музыке. Фальшивые ноты вызывали у него физическую боль.

Фаринелли, впрочем, тоже присутствует в романе. В нем Энн Райс нашла свойства для своего героя, не просто поражающего своей вокальной техникой, но и способного волновать сердца. Казанова, легендарный герой-любовник, описал в своих мемуарах сцену с немецкой аристократкой, которая после выступления Фаринелли сказала, что может теперь умереть счастливой. 

Для кого-то слабость, для кого-то сила: детализация в романе такова, что напоминает на череду сцен, а экспликации несуществующей театральной постановки, – так что, в общем, неудивительно желание Тома Форда, режиссера, пришедшего в кино из мира высокой моды, экранизировать книгу. Можно предположить, что в фильме 2026 года обойдутся без умолчаний, как это случилось тремя десятилетиями раньше с байопиком о Фаринелли, чрезвычайно пышным зрелищем, не очень заинтересованном в реконструкции эпохи. 

Удивительно, на первый взгляд, другое: почему роман Энн Райс, переведенный на десятки языков, лишь тридцать с лишним лет спустя станет фильмом. Ответ же – уже в том факте, что Том Форд, желая реализовать свой амбициозный проект, не нашел союзников на крупных студиях. 

«Плач к небесам», который Энн Райс называла одним из своих самых важных, всегда был сочинением неудобным – для каждой эпохи на свой лад. Прежде полноценная экранизация была едва ли возможна из-за гомосексуальных отношений, играющих роль сюжетообразующую, новые времена и новые свободы принесли и новые ограничения. В романе в сексуальные отношения вступают не только совершеннолетние, что можно понять и как своеобразную апологию педофилии (или, если соблюдать терминологическую точность, эфебофилии). Некоторые сцены прочитываются и как хвала сексуализированному насилию: жестокость якобы способна доставлять наслаждение. 

Смесь получается гремучая, насколько смел откажется Том Форд, мы узнаем, скорей всего, на Венецианском кинофестивале в 2026 году. Шум картине точно обеспечен: в числе исполнителей – немало известных имен. Кого, скажем, будет играть певица Адель в своем актерском дебюте? Какая роль предназначена для Колина Ферта? Зная манеру Тома Форда, анемичного режиссера из модельеров, больше озабоченного оборками нежели страстями, проходит на ум ехидная реплика из рецензии на роман, в 1982 году опубликованная в New York Times: «костюмированная, влажная фантазия с одномерными героями».