Мы шли неимоверно долго. Многие мои служанки уже упали, не могшие больше уйти, а я гордо шла вперёд, не смея преклонить голову. Кто бы что сейчас ни говорил, но я — принцесса, я должна показывать своим людям, что нет ничего страшного, я рядом, я могу взять за всех ответственность на себя, и если не унываю я, то и вам унывать не стоит. Надо только взять себя в руки, не паниковать и слушать, что тебе говорят.

Даже если тебя проводят по неблагополучному району города связанным, жители прячутся, потому что видят девушку с распущенными волосами, идущую во главе процессии, связанную, но со штормом в глазах, с энергией, которая льёт через край. Я не брошу своих людей, пускай и не знаю каждого поимённо, я сделаю так, чтобы нас не разъединили, и постараюсь, вырвавшись, забрать с собой большинство.

Чтобы их не продали в рабство.

Хотя, скорее всего, меня тоже готовили в рабство. Ценнейший же продукт — сама дочка императора, и пока никто не знает, что меня похитили, жители города за лесом так и будут прятаться по домам, убегать от разбойников, которые держат здесь власть, они не получат ничего. Ни грамма золота, ни украшений, ни даже ножа под сердце. Я была безоружна, ограблена, но дух мой не был сломлен, и я хотела, чтобы и мои люди чувствовали то же самое, что и я.

Желание жить, защитить всех рядом и, конечно же, сделать так, чтобы никто из моих людей ни в чём не нуждался. Я могла себе это позволить. Я могла поговорить с ними и подговорить на восстание. Мне уже было всё равно на то, что на лесной тропе остался лежать Тэхён — если он не жилец, он нам не поможет, никому, даже мне, сколько бы он ни просил отдать ему долг. Может, эти домыслы и помогут ему выжить, добраться до дворца и предупредить моего отца, а там уже будь что будет.

Я оставалась оплотом спокойствия там, где никто не мог сохранять его.

— Давай эту девку сюда, — меня дёрнули в сторону, верёвка натянулась, а потом стесала кожу с моих запястий, я сделала шаг к коню, к которому была привязана, и прижалась к его тёплому боку. Ноги уже не держали. Холод, покрывающий улицы, словно снег, пробирал до костей. Сверкнул кинжал — он распорол верёвку, оставив лишь небольшой участок, за который схватился старший из разбойников, тот самый, что улыбался мне. Я бы ни за что не поверила, что он их командир, выглядит слишком невинным для такого страшного звания. — Эй, вы там! Девушек на сеновал, мужчин в подвал. Всех сторожить. А ты пойдёшь со мной, императорская дочка.

Меня сковал мороз, когда мужчина потянул вслед за собой верёвку. Я оказалась отрезана и от своих людей тоже, потому что пошла в таверну, а их раскидали кто куда вооружённые до зубов люди, что смеялись и вели себя неподобающе по отношению ко всем, кто был внутри. Да им, в принципе, и дела не было до того, как кто себя чувствует, главное чтобы подливали побольше алкоголя, чтобы выходили на улицу справить нужду, а не внутри помещения. По всему пространству витал кислый запах пива, копчёного мяса и немытых тел, что меня даже начало тошнить из-за осознания, что в этом аду мне быть много дней и ночей, прежде чем разбойники решат, что со мной сделать.

Меня усадили на скамью, что скрипнула, поставили передо мной плошку риса и стакан с водой, но я не обольщалась — еда вообще могла быть предназначена не мне, а, скажем, предводителю разбойников. Либо же меня начнут пытать едой, пока не поймут, что я от голода не открою даже рта. Да, я всегда жила в достатке — даже когда была маленькой, даже когда жила с Джином на две квартиры и один парк, в котором мы любили гулять, у меня всегда были деньги, кров и пища. И я очень сильно надеялась, что на этих воспоминаниях, которые возрождали внутри что-то хорошее, тёплое и родное, я проживу как минимум неделю. А там уже и придумаю, как быть дальше.

— Ну что, красавица, рассказывай, — предводитель разбойников оттеснил меня к холодной стене и прижался бедром к моему бедру, — как так получилось, что волчьими тропами мы узнали, когда ты со своим женишком выезжаешь из дворца, а? Предатели не дремлют.

— Я откуда знаю, — огрызнулась я, не увидев, что в руках разбойника блеснул кинжал. Да даже когда заметила, не испугалась, а просто выдохнула через зубы, собираясь воедино из осколков реальности. — Или вы хотите, чтобы я сама подумала, по какой причине я оказалась похищена?

— Правильно думаешь, красавица!

Перед разбойником поставили огромную тарелку с мясом и овощами, каждый, кто находился в таверне, голодно облизнулся, а когда поставили и кувшин с алкогольным напитком, я ощутила, что наш стол может стать объектом посягательств. Предводитель разбойников прищёлкнул пальцами — нас отгородили от любопытных глаз и голодных ртов его люди, и я бы могла ощутить себя в безопасности, пускай относительной, но мне не давал покоя человек, сидящий рядом. Он вёл себя опасно и безрассудно, я могла на что угодно поспорить, что сейчас ему подали еду, оплаченную моими драгоценностями, и я не знала, чего от него ожидать в следующую секунду. Станет ли он бить меня, оскорблять — всё это было вне зоны моей досягаемости, и я старалась вести себя очень осторожно.

— Так значит, нас сдали? — спросила я. Мои руки не тянулись к пиалам, но главарь внезапно подтолкнул еду ко мне, будто я важный гость, а не пленница. Я не набросилась на еду, как он того хотел, а смиренно взяла палочки и принялась неторопливо есть. На мясо я не облизывалась — и не нужно оно мне.

— Догадливая, молодец, я такое ценю, — сказал главарь и внезапно совсем уж неприлично протянул мне ладонь, как бы для пожатия. Я ответила на этот жест со спокойствием — может, для принцессы эпохи Корё это было смелым шагом, о котором никто не забудет, но для меня, человека, который жил в двадцать первом веке всю свою жизнь, это было чем-то привычным. Да, может, я и не ездила по Европе, я должна была жить только в родной стране, но веяния Запада дошли и до нас. — Меня зовут Чон Чонгук. Сомневаюсь, что такой красавице королевских кровей о чём-то говорит моё имя, но знай — меня народ уважает по-настоящему, а не из-за того, что должен. В этой иерархии я главный, а не ты. Они бросятся меня спасать, а не тебя. Ты интересна только как вещь.

— Все женщины вам интересны лишь как-то, что можно ударить, и то, чем можно обладать, — я взяла пиалу с водой и неторопливо отпила. На меня уставились все, кто только мог это сделать, все, кто слышал, что я сказала. Осознание лёгкой превосходности над ними вскружило мне голову, и я улыбнулась. — Чон Чонгук, прошу, говорите, что произошло и как я могу от вас откупиться.

— Да ты смелая, согласитесь, да?

Повсюду послышался одобрительный гул, который не перебивался ничьим словом. Я следила за каждым, кто нас окружал, бедный котёнок, которого заперли с акулами, но знала, что в этой ситуации надо сохранять спокойствие. Надо показать, что тебя не сломает ничего, даже посягательство. Именно поэтому, когда передние пряди моих волос намотали в порыве смеха на кулак и дёрнули к себе, из моих глаз не полились слёзы. Наоборот, я неприязненно посмотрела на Чонгука и постаралась дать понять, что я не настолько уж и слабая, каковой меня пытаются выставить.

— А мы таких смелых любим — сначала пускаем по кругу, потом состригаем волосы, а затем — продаём в рабство. Но с тобой мы ещё подумаем, принцесса Хиён, оставшаяся без своих слуг и охраны. А ещё и без мужа! Путешествующая без мужа женщина — какой позор. И мы ведь этот позор ещё больше раскроем, заставим его бурлить и работать на нас, — теперь меня резко оттолкнули, и пара волосков осталась в руках Чонгука. На моих глазах наконец-то выступили слёзы. — Вот же ж! Не люблю, когда женщина плачет. Скажи спасибо, что в первый же день я не сделаю с тобой ничего из того списка, что сам назвал. Я слишком благороден для этого. Ты мне ещё в ноги поклонишься!

Пока Чон Чонгук не наелся, мне не позволяли выйти из-за стола или же как-то показать другим, что я ещё могу сопротивляться. Я устала, хотела спать, перенервничала и очень надеялась, что вот хоть сейчас Тэхён очнулся, дополз до столицы, в которой обосновались мои родители, и они уже обо всём в курсе, уже ищут остатки паланкина и следы людей, что шли через лес. Он общался со своими разбойниками, одному доверил ценный кинжал, которым хотел пырнуть моего супруга, но сдержался из убеждений, что он и так труп и его разрывают на лесной тропе хищные звери или же вороны. Я старалась не замечать его бахвальства и вела себя как жена: молчала, опустив глаза в стол, и только слушала.

Конечно, я могла бы и обдумать то, кто нас сдал, но я даже не имела понятия о том, как зовут тех слуг, с кем я отправилась в поход в новую жизнь. Я искусала губы, но никто не обратил внимания на мой длительный мыслительный процесс, который не закончился даже тогда, когда закончился ужин самого Чонгука. Меня взяли за локоть, запястья отдались болью, потому что никто не додумался развязать верёвку, и я боялась, как бы руки не потеряли чувствительность.

Меня за собой, словно ослика на верёвочке, вёл Чонгук, и я видела только его широкую спину в расписном ханбоке, будто сделанном на заказ. Я не сомневалась, что он мог притворяться даже вельможей, ведь ему хватало и смелости, и гонора, и страшилась только об одном — что он сделает со мной ночью. В принципе, тут и думать даже не стоило, следовало знать, что с женщинами делают плохие люди, как только оказываются с ними наедине, и спасибо, что Чонгук рядом был один.

Таверна, в которой мы остановились, не радовала не только изысками, но и спальными местами. Спальное место больше напомнило тюфяк, наполненный соломой, ни одной свечи тоже не было, чтобы увидеть чуть дальше, чем собственный нос. Меня повалили на тюфяк, привязали верёвку к ноге Чонгука, а потом заставили прижаться к своему «нынешнему господину», будто так и надо. Я чувствовало тепло чужого тела, которое не хотела изучать, ощущала ужас от происходящего и только краем сознания понимала, что Чон Чонгук меня не трогал.

Он не прикоснулся ко мне как мужчина за всю ночь ни разу.

Я не смогла сомкнуть глаз, пускай меня трясло от недосыпа и нервов, и даже когда Чонгук отворачивался, я не позволяла себе засыпать, потому что он мог наброситься на меня с ножом. Мне оставалось лишь молиться — о здравии, жизни и спокойствии, почти всё время, что я лежала практически на голом полу, еле живая от холода и ужаса. И кажется, только вера в то, что Тэхён жив, ещё держала меня на поверхности и не давала сойти с ума окончательно.

Я закрыла глаза только под утро, когда мне самой стало ясно, что я в относительной безопасности, как и моё тело, как и моё здоровье. Только поспать должным образом мне не дали, ведь с первыми же лучами солнца Чон Чонгук открыл глаза и дёрнул верёвку на себя, словно так и надо пробуждать девушек после тяжёлого сна. Я могла поспорить, что выглядела настолько плохо, насколько могла: красные, опухшие от беззвучного плача глаза, такие же губы и щёки, которые я натёрла верёвкой, пока убирала влагу. Чонгук долго смотрел на меня, оценивал, словно товар, который ему надо продать как можно скорее, а потом покачал головой.

— Нет, такой опухшей ты уже не кажешься красивой. А ведь вроде бы была такой. Да не реви ты, красавица. Все вы проходите в той или иной мере через мужчин, которые только от вас и хотят что выгоду. Я просто один из множества, не обессудь.

— Какая от меня выгода, если ни одна живая душа не знает, что меня похитили? — спросила я. У меня не было сил даже шевелиться, если честно, но Чонгук вышел за дверь, а я потянулась следом. Я видела свои красные руки, пыталась ими пошевелить, но у меня не получилось. За ночь запястья ужасно свело и я могла только сквозь плач пошевелить суставами. Я знала, что потом останутся отголоски — шрамы, отсутствие чувствительности кожи в некоторых участках, и это лишь малая часть.

Но всё-таки у лестницы, которую нам ещё следовало преодолеть, Чонгук развязал верёвки, и меня согнуло от боли. Это было слишком для меня, пальцы скрутило, как и остальную часть рук, и я всхлипнула. Я даже не могла схватиться за перила, что там думать!

— А выгода такая, — Чонгук одну руку сунул под мои колени, а второй надавил на плечи, и я оказалась на его руках, — о вас забеспокоятся с другой стороны, со стороны супруга. А потом найдут тело Тэхёна в лесу, или что от него останется, ну и поднимут шумиху. А там они выйдут на нас, только ты уже будешь далеко-далеко отсюда.

Мы благополучно спустились по лестнице, и Чонгук взял меня за локоть, зная, что я больше не вырвусь. У меня не было сил, руки болели, и я знала, что с пальцами-крюками далеко не убегу, потеряю равновесие и запутаюсь в ханбоке, потому что не обучена бегать в нём. Меня посадили снова к стене, снова прижавшись ко мне, и я просто сложила пальцы на столешницу, стараясь силой мысли придать им движимость. Но не хватило силы воли, видимо, потому я просто опустила голову на столешницу и понадеялась, что меня когда-нибудь просто убьют.

Рис на вкус был пресным, но мне надо было есть хотя бы для того, чтобы организм справлялся со стрессом и ужасом. При этом мои руки отказывались функционировать самостоятельно, их выворачивало, сводило, и Чон Чонгук сам взял ложку и начал меня кормить. При этом отовсюду слышались шутки, что у императорской дочки настолько сильные императорские замашки, что даже теперь, в плену, она ведёт себя соответствующе. Я старалась пропускать мимо ушей подобное.

Я просто знала, что меня ждут ещё испытания, которые заставят мои руки постоянно быть объятыми тремором.

— Послушная какая, даже продавать другим не хочется, — рассмеялся Чон Чонгук, а я наконец ощутила, что дрожь в руках прошла. Они стали приобретать более розоватый оттенок, кровь заструилась по капиллярам. Значит, ампутация отходит на второй план, уже хорошо. Возможно, те верёвки, которыми связывали мои руки, просто были недостаточно сильно затянуты. А я уже себе понадумывала до момента ампутации!

— А что, уже есть тот, кто хотел бы меня приобрести? — попыталась пошутить и слегка спрятала запястья под рукава ханбока. Хотя ханбоком то, что на мне было надето, называлось с превеликим трудом: порванная ткань пускай и не обнажала то, что под ней, но я всё равно чувствовала себя неуютно. Грязь покрывала прекрасные расшитые белыми нитками листья, кровь Тэхёна тоже застыла на подоле, и мне пришлось поднять глаза, чтобы больше не видеть этого кошмара.

Но в каждой точке, куда я смотрела, стоял Чон Чонгук и смотрел прямо на меня. Кажется, он знал ход моих мыслей, мог предугадать всё, о чём бы я только ни помыслила, и улыбался. Он чувствовал надо мной превосходство, потому что был научен горьким опытом скитаний по разным дорогам, выбил в явно молодом возрасте предводительство над разбойниками, стал главным даже над мужчинами, что его старше. Он… знал, что надо делать в любой ситуации.

Он был действительно во много раз меня сильнее.

— Мы бы отдали тебя гуннам, — хмыкнул Чон Чонгук, — забесплатно. А там уже будет война за тебя — интересно же смотреть с любой точки зрения на войну, в которой не будешь участвовать. Мы осядем в лесу, на деревьях, и будем просто наблюдать.

Пассивность — признак того, насколько сам по себе ужасен человек. Чон Чонгук доказал мне это всего лишь одной фразой. Я стала бояться его ещё больше, потому что поняла — передо мной сорвиголова, который будет нападать на местных, когда у самого ресурсы закончатся. Конечно, я не могла повернуть назад, я не знала, где нахожусь, пускай мои глаза не закрывали, но я и не найду дорогу туда, откуда пришла.

Тем более в одиночку у меня не было возможности выжить, имелось только одно решение проблемы — держаться рядом с Чонгуком, переубедить его, чтобы он не отдавал меня гуннам, а придержал подле, словно я представляю какую-то ценность для него самого. Играть с ним в любовь я не была намерена, надо действовать более хитро.

Я понимала, что не отличалась сообразительностью и не увидела нигде и тени заговора, который плёлся вокруг меня, словно паутина, но надо держать ухо востро, двигаться и принимать решения очень осторожно, а также глядеть в оба глаза. Даже если скрипнет под ногой половица, придётся быть готовой к тому, что на меня нападут.

В этом тревожном ожидании «чего-то» прошло несколько дней. Я продолжала спать, привязанная к Чонгуку, который и не сомневался, что я сбегу при первой же возможности, и всю таверну закрыли только для разбойников, отказав местным жителям в алкоголе и даже жареном мясе. Вместе со своими головорезами Чонгук разрабатывал дальнейший план, как двигаться, что делать и, самое главное, куда девать женщин. Возможно, мужчин-слуг они уже переманили на свою сторону, пообещали горы золота и женщин. А девушек?

— Их только если в рабство, — сказал Чонгук, — можно пару оставить для нашей маленькой принцессы, чтобы ей было не настолько скучно в нашем мужском обществе. Что скажешь, красавица?

— Прошу только никого не убивать, — сказала я.

Чон Чонгук часто обращался ко мне будто бы шутя, но при этом делал многое так, как я подразумевала. Возможно, во многом просто наше мнение совпадало, он стал считать меня за равную, когда я не проявила типично строптивый характер принцессы, а я просто старалась быть осторожной. Может, он этого не ожидал, но уважать меня стал многим больше.

Спасибо моему воспитанию, я смогла показать, что я не истеричка и с моим мнением можно считаться. Возможно, это был плюс, потому что я смогла подобраться к Чону Чонгуку настолько близко, насколько могла.

Настолько близко, что он меня уже не вжимал в стену во время еды и не привязывал верёвкой ночью к себе, пускай и не отпускал далеко, а сон у него был на редкость чутким, он мог проснуться просто из-за того, что я перевернулась на другой бок. В эти моменты он заставлял меня просыпаться, смотреть ему прямо в тёмные глаза и говорить несколько раз, что я не думала о побеге. Он применял похвальную тактику для похитителя: был начеку, не давал и повода усомниться в своей силе, но при этом… уважал меня даже больше, чем своих людей.

Примерно до одного момента.

Чонгуку докладывали обо всём, что творилось в близлежащих городах, даже в столице — у него везде были глаза и уши. Каждого он внимательно выслушивал, каждому отводил время, каждому кивал и потом принимал решение, что делать дальше. Мы всё также находились в таверне, в моё распоряжение дали двух служанок, напуганных, из дворца, пришедших вместе со мной, и они дрожащими руками и сквозь слёзы заплетали мне волосы и подручными средствами пытались показать в причёске, что я замужняя и уважаемая. Я в благодарность обнимала их, делясь теплом и даже относительной храбростью, и они успокаивались.

Но всему спокойствию всегда приходит конец, и мы не заметили, как стали собирать задумчивые взгляды Чонгука, как он стал хмуриться и щурить глаза, а потом он запер меня одну в комнате, в которой мы до того спали, и спустился по лестнице. Стены были тонкими, перекрытия — тем более, и потому я легла на пол, прильнув ухом к полу, зажмурилась и настроила все свои рецепторы, чтобы знать, что происходит.

— Выдвигаемся на рассвете, — внизу царила тишина, говорил только предводитель, и я поняла, что дело серьёзное. По крайней мере, для Чонгука. — Император уже прочёсывает близлежащие земли к столице. То ли они нашли труп, то ли тот вельможа, муж принцессы, всё же выжил. Отряд под предводительством Нам Джуна идёт в столицу, устраивается в войско и слушает, что происходит изнутри. Отряд под предводительством Юнги прочёсывает местность на предмет шпионов. Действуем быстро, движемся в сторону севера. Там пересечём границу и сделаем всё возможное, чтобы как можно скорее продать всех женщин и выручить золото.

— Что, Чонгук, даже твою любимую принцессу? — расхохотался один из мужчин, и я стиснула зубы. Я знала, что они целенаправленно задевали Чонгука, но он был слишком силён и умён, чтобы поддаваться на провокацию.

— Её пока придержим при себе. Если выйдут на нас — у нас будет козырь, чтобы диктовать свои условия. Готовьтесь к отъезду.