CoticTV 

Железная дверь конвойного помещения лязгнула за моей спиной. Восемь месяцев в следственном изоляторе пропитали мою кожу вонью хлорки и дешевого табака. Сегодня утром конвоиры специально не дали мне вымыть голову и отобрали даже гигиеническую помаду. Я сразу поняла замысел этих продажных тварей. Богатенький хахаль моей сестрицы наверняка заплатил начальнику смены, чтобы меня привезли в суд похожей на вокзальную побирушку. На мне висела мешком чужая выцветшая кофта серого цвета, а сальные пряди волос пришлось стянуть на затылке тугой резинкой. Пристав толкнул меня в спину, заставляя шагать быстрее к стеклянной клетке. Я сгорбилась от боли в затекшей пояснице, переступила порог бокса и услышала за спиной щелчок замка. Подняв голову, я сразу увидела эту святошу на скамье для потерпевших в первом ряду. Марина сидела с идеально прямой спиной в дорогом графитовом жакете, уложив волосок к волоску. Рядом с ней развалился ее миллиардер Игорь Андреевич, закрывая мою драгоценную сестрицу широким плечом. Злость ударила мне в голову от одного вида этой парочки. Обычная поломойка пролезла через постель генерального директора в начальницы и теперь корчила из себя благородную даму. Моя спина моментально выпрямилась. Я шагнула к прозрачной перегородке и со всей силы ударила ладонью по толстому стеклу.

Снег на улице заметно усилился. Я добралась до Смоленского кладбища глубокой ночью.

Сторожка пряталась в глубине старой части погоста. Я толкнула деревянную дверь и шагнула через порог. Внутри пахло махорочным дымом, сушеным зверобоем и сырой землей. За грубым сосновым столом сидел старик в засаленном овчинном тулупе. Одно его око скрывало бельмо от старого навьего ожога.

— Снова пустая пришла, Пепельная, — прохрипел смотритель Тихон, не поднимая головы от заточки заступа. — Чужой гарью от тебя разит за версту. Опять с министерскими путалась?

Дым самокрутки с сушеной полынью оседал на языке горькой смолой. Я сидела на широком деревянном подоконнике своей съемной квартиры на восьмой линии Васильевского острова. Створка старого окна была распахнута настежь. Нога в тяжелом армейском ботинке свисала наружу, прямо над мокрым гранитным карнизом седьмого этажа.

Ноябрьский штормовой ветер с Финского залива швырял в лицо ледяную морось вперемешку со снегом. Балтийская стылость пробирала до костей. Внизу шумел Большой проспект, размазывая свет желтых фар по черному мокрому асфальту и холодным лужам. Город тонул в тяжелых свинцовых сумерках, пахнущих бензином, сырой штукатуркой и соленой речной тиной.

От ворот Светлого Лога мы уходили молча. Женщины больше не плакали. Кажется, тот камень, который жених Лины швырнул ей в голову, разом выбил из них все розовые иллюзии. Они шли плотной кучкой, поддерживая ослабевшую Марию с притихшим малышом на руках, и то и дело оглядывались на меня, словно проверяя, не исчезну ли я как сон.

Я шла следом, мои крылья гудели от усталости, а перед глазами маячило системное окно.

Смерть была похожа на удар кувалдой в живот, после которого выключили ощущения.
А потом включили.
И первое, что вернулось — холод, вымораживавший изнутри.

Я пошевелилась, под щекой было твердо и мокро, попробовала открыть глаза и не сдержала стон. Вернее, хотела застонать, но издала какой-то щелчок.

Вокруг царил полумрак, разбавленный лишь тусклым, болезненно-зеленоватым свечением. Светились пучки зелени на сводах. Я находилась не в больнице, а в какой-то мрачной пещере… воздух стоял тяжелый, затхлый, влажный.