Яна Гецеу 

Подборка книг моего авторства, в которых так или иначе проходит квир-нить.
Я верю в любовь и жадно изучаю все ее проявления.
И это - лишь одно из них.
Бог есть любовь!
Сохраняйте подборку, рекомендуйте друзьям!
Список будет пополняться, у меня в работе всегда пара-тройка новых книг. 

Дымный викторианский данс-макабр.

1880 год. Фрегат "Эсперанса". От Лондона до Борнео, через океан и опасную, тягучую, убийственно-сладостную игру до настоящей, истинной любви.

Тёмный, опиумный романс, в лучших традициях европейской литературы. 

#чанду
БАНДЛ со всеми главами, пополняется:
https://boosty.to/angels-bite/bundle/7dfb2457-05b8-4a31-ba42-f5744619109f?share=bundle_link
В подписке выгодно:
https://boosty.to/angels-bite/purchase/3955939?ssource=DIRECT&share=subscription_link
 

За окном шумел ночной тропический ливень, превращая портовые улицы в сплошную завесу воды, сквозь которую едва угадывались темные очертания океана. Прошли сутки с тех пор, как он переступил этот порог, но здесь, в тишине и безопасности, без следа леди Джейн, время текло иначе.

Джей стоял у высокого окна, заложив руки за спину. Две китаянки — безупречно накрашенные, в расшитых шелковых халатах — бесшумно внесли тяжелый фарфоровый сервиз. Одна из них приблизилась, грациозно разливая ароматный настой, и Джей поблагодарил ее с легкой, рассеянная тенью улыбки на губах. Девушка чуть склонила голову, приподнялась на цыпочки и мягко шепнула ему на ухо на чистейшем английском:

— Снаружи ожидает ночной гость. Тот, которого называют «Тень Пятого Пирса». Просит аудиенции.

Джей едва заметно кивнул, разрешая впустить посетителя.

Низко кланяясь, словно перед восточным владыкой, в комнату вошел пожилой малаец. Девушки тут же приняли у него промокший насквозь дорожный плащ, бережно усадили гостя на мягкие шелковые подушки и пододвинули к нему пиалу с горячим чаем. Все эти церемонии совершались вы почтительном молчании. Имя Джея здесь не произносил никто — для всех он оставался неприкосновенной фигурой, господином, перед которым почтительно склоняли головы.

Джей неторопливо сделал глоток, наслаждаясь терпким вкусом зеленого чая, и знаком велел маклеру молчать, пока сам погружался в тишину. Позади него бесшумно поднялись обе китаянки; мягкими движениями они распустили узел его густых волос и принялись искусно, прядка за прядкой, заплетать их в длинные, тугие косы.

Дом встретил Кристофера прелой духотой, пропитанной запахом гнилой листвы из распахнутого окна. Мундир, впитавший тропическую сырость и липкий соленый пот, казался наброшенной на плечи свинцовой кольчугой. Сбросив сапоги, которые тяжело ухнули на доски пола, он даже не стал переодеваться, это бы не помогло, вся одежда в доме все одно, была влажной. Кристофер лишь сорвал с шеи промокший галстук, бросил его на сундук и сразу прошел к массивному дубовому столу, заваленному корреспонденцией.

— Миз Кэптан в городе с подругами, сэр, — прошелестела служанка, почтительно приседая. Кристофер рассеянно кивнул, бросил ей на руки камзол и поднялся наверх. «С подругами», что ж, Джей исправно выполняет свою часть социальной сделки. Это хорошо...

Стригой шагнул в чистый, медовый, яблоневый майский ранний рассвет. Воздух за порогом был таким густым и сладким от цветущих садов, что кружилась голова, а на востоке уже занималась тонкая розовая полоса. Сушка наконец отступила, внутри было сыто, спокойно и приятно-злорадно.

Он шел по сонной, вяло просыпающейся деревенской улице, не таясь, и негромко пел себе под нос веселую казацкую песню, точь-в-точь как припозднившийся, вконец захмелевший гуляка, возвращающийся со свадебки. Со стороны — обычный парень, перебравший горилки, и никто не мог бы помыслить, какую страшную дань он только что собрал с чужой брачной постели.

Солнце еще только вылуплялось из-за поповой левады, окрашивая туман в жирный, розовый цвет, а во дворе Богдана уже закипала жизнь. Второй день свадьбы по закону дедовскому всегда был злее и бесстыднее первого. Гости, толком не проспавшиеся, злые с похмелья, тянулись к хате молодых, на ходу поправляя кушаки и потирая гудящие головы. Каждому хотелось опохмелиться, каждому зудело узнать — честную ли девку взял седой Богдан, не обманул ли Одаркин отец общину.

Андрий пришел одним из первых. Он сменил сорочку на чистую, выбеленную, шел не спеша, грызя яблоневую веточку. Лицо его было ясным, с нежным девичьим румянцем от невестиной крови, синие глаза глядели ласково и сонно. Никто, глядя на него, не почуял бы озверевшего, разгульного волка.

У самого крыльца уже толпились бабы во главе со свекровью — сухонькой, востроносой старухой. Мамаша Богдана прямо-таки исходила кошачьим нетерпением, держа в руках поднос с караваем и наливкой для «почестных» гостей. По закону, пока простыню не вынесут, за стол садиться не полагалось.

Наконец, двери хаты со скрипом отворились.

На порог вышла Одарка. Растрепанная, бледная как стена, с налившимися синевой тяжелыми синяками на плечах, которые нарочно выглядывали из-под широкого ворота сорочки. На шее у нее, чуть пониже уха, красовался знатный, багровый человеческий укус — Андрий постарался на славу, заметая след. Девка едва держалась на ногах, глаза ее были дикими, чумными, но стоило ей поймать в толпе мимолетный, леденящий взгляд Андрия, как она судорожно сглотнула и опустила голову. За ней, отдуваясь и держась за поясницу, выполз Богдан. Седой казак выглядел так, будто его всю ночь черти в ступе толкли — лицо серое, руки трясутся, в памяти — сплошной хмельной туман, но в груди клокотала глупая, мужицкая гордость. Раз баба в синяках — значит, показал себя хозяином!

— Ну что, мать? Чего стоите? — хрипло рявкнул Богдан, утирая пот со лба. — Принимайте невестку!

Гулянка исходила на нет медленно, неохотно, увязая в сыром предрассветном тумане. Огни в окнах потихоньку гасли, а во дворе, среди перевернутых лавок, разбитых чарок и объедков свадебного каравая, оставались лишь те, кого людской закон уже не держал.

До рассвета допивали самые горькие пьяницы да деревенская голытьба, которой идти было некуда. Кум старосты, намертво заснувший лицом в миске с остатками холодца, глухо храпел под аккомпанемент вконец измученного гармониста. Сам музыкант, уже не попадая в лады, без конца растягивал один и тот же унылый, тягучий басовый аккорд, похожий на стон раненого скота. Тут же дядька Мирон, который вторую неделю не просыхал, со слезами на глазах доказывал пьяному куренному старшине, как надо правильно любить Бога и царя.

Андрий сидел чуть поодаль, в густой тени плетня. Весь этот пьяный сброд казался ему серыми тенями на дне глубокого могильника. Синие глаза стригоя, не мигая, следили за крыльцом хаты, откуда вот-вот должны были вывести молодых.

Наконец, двери со скрипом отворились. Пора.

Проводы в дом жениха затеялись по всем канонам, но в предрассветной глуши они выглядели зловеще, точно похоронный обряд. Мать Богдана, сухонькая, сгорбленная старуха, потащила впереди свадебный факел — корявую сосновое полено, обмотанное тряпицей в дегте. Факел коптил, плевался жирными черными искрами и выхватывал из полутьмы помертвелые от пьянки лица провожатых.

Богдана вели под руки двое дружков. Седой, изможденный казак едва волочил ноги, спотыкаясь о каждую кочку. Голова его была безвольно опущена, а изо рта вырывалось тяжелое, хриплое дыхание. За ним ступала Одарка. Ее венчальный очипок сбился набок, белая сорочка в темноте казалась тем самым саваном, в которые наряжали «невест» в Железном Пике. Она шла, уставившись в землю, но стоило им поравняться с калиткой, как девка всем телом почувствовала взгляд порченого казака. Одарка на миг вскинула голову, поймала из темноты блеск глаз Андрия, и губы ее судорожно дернулись. Стригой едва заметно качнул головой, благословляя эту процессию на свой лад. «Иди, милка! Скоро буду».

Оставшаяся кучка пьяных гостей поплелась следом, затянув положенную по обряду песню про долю молодую да про чужую сторонушку. В охриплых, пьяных глотках звучала она дико и заунывно. Бабы у калитки принялись посыпать дорогу перед молодыми житом и мелкой монетой «на богатство», но в сизом тумане стук зерна о сухую землю казался Андрию шорохом червей.

Толпа медленно потащилась по темной, пустынной улице к хате Богдана. Андрий поднялся с лавки, отряхнул сорочку от налипших лепестков яблоневого цвета и тихо, как тень, двинулся следом за ними по огородам. Он скользнул в хату Богдана задолго до того, как чадящий дегтярный факел повернул в переулок. Стригой шел огородами — безмолвной, стелющейся тенью мимо растрепанных кустов смородины. Дверь в хату, как водится перед приходом молодых, была приоткрыта.

Сумерки нехотя выползали из оврагов, укутывая попову конюшню сизым, прохладным туманом. Шум свадьбы отсюда казался далеким, глухим, будто воспоминания о давно минувшем, вылинявшие и тусклые.

Андрий уже ждал. Он стоял, прислонившись спиной к замшелому конюшенному срубу, и разглядывал старую яблоню. В этот май, вопреки своей ветхости, корявое дерево распустилось так буйно и жадно, словно решило отдать последние соки перед смертью. В полутьме яблоня казалась Андрию нелепой и страшной: точно дряхлая, безумная старуха, которая на старости лет вдруг нацепила на себя девичью фату, нарумянила впалые щеки да выставила себя на посмешище. Тяжелый, узловатый, кривой ствол, видевший еще дедовских лошадей, едва держал раскидистые, уродливые ветки — но все они, до единого сучка, были густо усыпаны богатым, пахнущим медом и сладостным тленом белым цветом.

Бурьян зашуршал, и из тени забора вынырнула ладная фигура. Пришла.

Домника шла медленно, кутаясь в темный платок, словно воровка. На ходу она испуганно оглядывалась назад, на огни старостова двора, но ноги сами несли ее в этот глухой, крапивный угол.

Андрий отделился от стены, шагнув под белые, низко свисающие ветви «старухи в фате». В полумраке его синие глаза казались совершенно черными, без зрачков, отражая лишь бледный цвет весенних лепестков. Стригойский хмель от Богдановой крови и свадебной горилки еще гудел в его жилах, мешаясь с горячей, мужицкой похотью. Он молча смотрел, как Домника замерла в трех шагах от него, тяжело и часто дыша, не смея поднять глаз на своего ночного хозяина. На этот раз бежать ей было некуда — старая яблоня надежно укрыла их.

Андрий шагнул вперед, ломая раскидистые, усыпаные цветом ветки, и схватил ее за руку. Рванул на себя и жестко, глубоко впился в ее губы, не давая ни единого мига оттолкнуть его или закричать.

Стригойские штыри в деснах зудели и ныли, требуя воли, но он держал их намертво. Нельзя. Ему нужно было, чтобы девка обмякла, потеряла волю и не сбежала. Андрий слишком хорошо знал этих праведниц: начни он издалека, катайся вокруг нее ужом, бери робко за ручку да заглядывай в глаза — она бы точно опомнилась, перекрестилась и удрала. А ему такого добра не надо было. Ему нужно было оглушить ее, взять штурмом, чтобы разум ее начисто вышибло с первой секунды.

И это сработало. Домника сначала окаменела от ужаса, но уже через мгновение, когда воздух в груди кончился, начала задыхаться и... робко, жадно отвечать на его поцелуй. Ее пальцы судорожно вцепились в его плечи.