Кристофер все продал бы и утопил в тиловой жиже под сваями собственную душу, чтобы вернуть все на неделю назад. Когда его сирена еще не решила утопиться в крови и опиумных каплях...

Кристофер вернулся домой, когда над Кучингом уже оседала душная вечерняя мгла. В ушах всё ещё звенел голос коронера, холодные фразы адвокатов и шепот чиновников Адмиралтейства, которые с таким облегчением закрыли «дело о гибели Адмирала», списав всё на мифических пиратов. Его имя было чисто. Его карьера была спасена. Его тело — израненое в бою, который он не имел права называть, — всё ещё ныло от недавних швов.

Но всё это оказалось ничтожным, бессмысленным прахом, когда он толкнул дверь в их спальню.

Комната встретила его запахом, который невозможно было спутать ни с чем: едкий, сладковато-удушливый дух химического ожога, смешанный с душком жженой плоти.

Джей стоял спиной к нему, перед массивным трельяжем, заведя руку назад. В полумраке, разрезаемом лишь дрожащим пламенем свечи, его фигура казалась болезненно хрупкой, почти прозрачной. Длинная, тонкая кисть в его руке двигалась медленно, вычерчивая сложный узор на коже между лопаток — там, где навечно застыл уродливый, бледный шрам от герба Адмирала.

Джей наносил жуткую мазь, которая не должна была касаться чуткой кожи сирены.

Кристофер замер в проёме, огромными глазами глядя, как под кончиком кисти кожа Джея мгновенно меняет цвет, как пузырится, как из-под неё начинает сочиться сукровица, смешиваясь с едкой дрянью. Джей не издал ни звука. Он только сильнее вцепился пальцами в край стола, и костяшки торчали, как выбеленный морем скелет утопленницы. В зеркале Кристофер поймал его отражение — лицо Джея было лишено всякого выражения, застывшее в отрешённости, доступной лишь тем, кто уже прошёл через ад и не боится вернуться обратно.

Кристофер сквозь протест такой силы, что вызывал тошноту, медленно, крадучись, отступил в тень коридора. И даже половица под его сапогом не скрипнула. Он не мог лишить Джея его единственного способа вернуть себе право владеть своим телом.

Джей приносил эту жертву в одиночку. Мешать ему, помогать ему, тем более, отбирать жертвенный инструмент было нельзя. Просто нельзя, и всё.

В полумраке коридора капитан наткнулся на Маур. Она стояла, прижавшись к стене — маленькая, смуглая, с лицом задумчивым и строгим. Полным понимания того, что этот обряд неизбежен. Она держала в руках стопку чистых полотенец и склянку с отваром трав.

Кристофер посмотрел на неё — и в этом взгляде было всё: его бессилие, его молчаливое согласие на этот кошмар и просьба, которую он не мог облечь в слова.

— Сделай, чтобы он не умер, Маур, — прошептал он, едва ворочая языком. — Сделай всё, чтобы он… выжил.

Она коротко, почти незаметно кивнула.

Кристофер ушел в библиотеку. Он сел в кресло, глядя в пустой камин, и зажал лицо ладонями. Слушая из глубины дома тихий, прерывистый шепот, который вскоре перерос в стон, он знал, что впереди полный, смертельный ад: недели горячки, когда Джей будет гореть, когда его сознание будет блуждать по закоулкам воспоминаний, когда каждый стон будет отзываться в сердце Кристофера ожогами.

Кристофер прождал целую вечность, прислонившись к стене в пустом коридоре. Собственная боль, резкая и дергающая в свежих швах под ребрами, казалась теперь лишь досадным тиканьем часовых стрелок, отсчитывающих секунды его бездействия. Желудок сводило от голода — он не ел с самого рассвета, но уже даже не замечал своих ничтожных мучений.

Наконец дверь приоткрылась. Маур вышла в коридор, бесшумная, как ночная тень, и просто кивнула ему. В ту же секунду тишину дома разорвал крик.

— Кристофер!!!

Этот вопль сломал хребет ночной тишине. Словно кричала сирена, когда её, пойманную и вытащенную из родной стихии, подвешивают на железный крюк, заставляя сам океан содрогаться в агонии.

Кристофер рванулся с места, не чувствуя ни боли в ребрах, ни слабости в ногах — только этот звук, пронзающий внутренности. Он влетел в спальню, спотыкаясь о порог. Воздух облепил лицо, тяжелой тряпкой, пропитанной горьким духом трав и сожженной плоти. Джей скорчился в изголовье кровати, его пальцы судорожно впились в покрывало. Кристофер перехватил его руки, и в этот момент его собственные раны отозвались огнем, но он даже не вздрогнул.

— Я здесь, — прохрипел Кристофер, прижимая пылающую ладонь Джея к своей щеке. — Я здесь. Дыши. Только дыши.

— Ah, du verdammte Scheiße! — прошипел Джей, его голос вылетал короткими, опаляющими порциями горячего дыхания. Он впился в плечо Кристофера, его пальцы, холодные и влажные, сжимали рубашку с такой силой, что ткань трещала. — Где тебя носило?.. Скажи… слышишь? Скажи всем…

Кристофер замер.

— Скажи всем, что твоя «леди» потеряла ребенка, — продолжал Джей, и в его словах сквозила ядовитая ирония. — Что я от нервов за тебя… пока ты был в госпитале… сорвалась. Понимаешь? Это будет красиво. Это будет жалко. Тебе даже сочувствовать будут, Кристофер, потерять наследника, ах-ах, леди Элизабет, вы слышали ужасную новость? Какая печаль, мать вашу!

— Джей, — Кристофер сжал его руку, пытаясь передать ему хоть часть своей любви, но Джей дернулся, словно от ожога.

— Ладно? — выплюнул он, и в его глазах, лихорадочно блестевших, на мгновение проступила зловещая ясность. — Ты даже можешь закопать простыни в саду. В красивый, маленький гробик, как у кукол… Блядь!!!

Его спину снова свело судорогой, он выгнулся дугой, издавая сдавленный, хриплый звук, похожий на скрежет металла по стеклу. Кристофер подхватил его, прижал к себе, не давая упасть, чувствуя, как пульсирует ожог под слоями повязок.

Когда судорога отступила, Джей обмяк. Его дыхание стало тихим, размеренным.

— Закажи самый лучший, — тихо, почти доверительно произнес он, глядя куда-то сквозь Кристофера. — А что тельца нет… так на таком сроке его и не бывает. Ты же знаешь, Кристофер? Это просто… лужа крови. Куски слизи. Разве ты не видел? В погребе… когда мы были детьми…

Кристофер почувствовал, как кровь отливает от лица. Эти слова, произнесенные так буднично, пронзали его насквозь, как ледяные иглы.

Но он не спросил: «Где ты это видел?». И не спросил: «Кто именно тебе это показал?»

Он знал, что ответ будет стоить им обоим остатков рассудка. Вместо этого он просто крепче прижал Джея к своей груди, чувствуя, как тот дрожит — тоненький, изломанный.

— Я сделаю всё, как ты сказал, — глухо отозвался Кристофер, лишь бы утешить.

Джей удовлетворенно выдохнул, его веки дрогнули и закрылись.

Эти недели превратили их дом в пыточную камеру, где грань между любовью и агонией смыло потоками боли. Кристофер, который сам с трудом передвигался из-за незаживших швов на собственных ребрах, превратился в тень. Он жил в ритме рваного дыхания Джея, меняя повязки, которые пропитывались кровью и гноем быстрее, чем он успевал их готовить.

Ожог не просто разъедал плоть — он пожирал рассудок. Джей, всегда безупречный, вежливый, умеющий владеть собой даже в самые темные времена, исчез. Осталась только раненая морская сирена, загнанная в клетку собственной памятью.

— Ты смотришь на меня как на падаль! — хрипло обвинял он, когда Кристофер осторожно, миллиметр за миллиметром, отклеивал присохшую ткань от пульсирующего мяса на его спине. — Перестань меня жалеть, капитан! Убей меня, если ты такой храбрый, убей, а не возись со мной, как с дохлой собакой!

Его проклятия были острыми, как бритва. Он изрыгал слова, которым научился в самых грязных портах, обвиняя Кристофера во всех своих бедах, в своей жизни, в самой своей любви. Он проклинал Маур, единственную, кто знала, как сбить жар, и чьи руки были единственными, которые не вызывали у него приступов паники.

Но хуже всего был его смех. Хриплый, сухой, похожий на треск горящего в камине дерева, этот смех раздавался в самые глухие часы ночи, когда лауданум переставал действовать, а до следующей дозы было еще мучительно долго.

Кристофер работал молча. Он превратился в механизм: таз с антисептиком, стерильная салфетка, пинцет, повязка. Его собственные раны под ребрами напоминали о себе тупой ноющей болью, но он словно перестал их чувствовать. Его единственным миром стал воспаленный участок кожи между лопаток Джея.

А самым страшным стал запах. Сладковатый, тяжелый, предвестник того, что кровь начинает умирать.

Каждую ночь, когда Джей проваливался в бред, а дом погружался в зыбкую тишину, Кристофер опускался на колени у кровати. Он, человек, который верил только в навигацию, приливы и сталь, снова начал молиться. Скорее отдавая короткие, отчаянные приказы Богу, если Он вообще существовал где-то там, за пределами их проклятого дома:

«Не дай заразе войти в сердце. Не дай крови стать ядом. Забери всё, что у меня есть — корабль, золото, саму жизнь — но только не его. Не дай ему уйти через этот гной».

Он боялся не смерти Джея как таковой. Он боялся того, что если заражение победит, то Джей умрет не «солью» и не «свободным», а гниющим куском мяса, в котором не останется ничего от того возвышенно-дьявольского существа, которого Кристофер любил больше самой жизни.

Однажды ночью, когда Джей в бреду звал Адмирала, прося его «забрать свое клеймо обратно», Кристофер стоял, держа в руках окровавленные бинты, и смотрел на свои руки — руки высшего офицера, которые сейчас дрожали, как у мальчишки.

Если бог не торопился, капитан готов был обещать Дьяволу всё, что тот потребует: сжечь весь этот город,  предать любые свои принципы, готов был продать душу и потроха, если бы это помогло Джею дышать без боли. Но ему отвечала только тишина, запах гнили и молитва, которая, казалось, упиралась в глухой потолок их спальни.

Однако, безволие и циничная пустота Небес и Преисподней была не так страшна, как то, что они не имели никакой возможности принять медицинскую помощь. Не нашлось бы ни одного медика с лицензией, кто промолчал бы, за любые деньги, не продал бы и не предал клятву Гиппократа, удержав при себе истинную природу «леди Хейл». Спасти Джею жизнь приглашением официального врача можно было только для того, чтобы эту жизнь оборвать виселицей.

Да и весь Кучинг, этот вежливый и алчный город, превратился для них в плотное кольцо стервятников до сплетен. Кристофер поддерживал очередную мерзко-романтичную легенду: «Леди Хейл глубоко скорбит и тяжело больна после потери ребенка». Сплетни, как ядовитый туман, стелились по улицам, но никто не решался переступить порог их дома.