Спустя полтора месяца блаженной тишины и уютного покоя наедине со своей сиреной, капитану пришлось-таки выйти на свет. В знак благодарности за спасение супруга и в память о страшной трагедии леди Хейл от своего имени заказала в главном англиканском соборе, там же где проходило венчание — церкви Святого Андрея грандиозную, роскошную панихиду по всем погибшим.

Накануне службы Леди Джейн лично передала священнику список имён, которые следовало зачитать во время заупокойной литургии. И в этом списке, написанном безупречным, изящным каллиграфическим почерком, она учла всех до единого — от самого лорда Адмирала Грейвса до последнего матроса и несчастного юнги из команды «Эсперансы». Она не забыла никого.

Путь от дверей особняка до экипажа превратился для Кристофера в сокрушительный марш-бросок. Едва они переступили порог, как экваториальное солнце Кучинга ударило по глазам ослепительно-белым, больным светом, словно у самого светила приключилась тропическая лихорадка; этот безжалостный свет мгновенно отозвался тупой, тяжёлой пульсацией в затылке, а душный, влажный воздух Борнео сразу же облепил тело, словно горячее мокрое одеяло. Каждый шаг давался с боем. Опираясь на трость, Кристофер чувствовал, как под форменными белыми перчатками мелкой, постыдной дрожью подергивает слабые руки, как отвратительно, по-стариковски трясутся колени.

К счастью, по обе стороны от них шагали слуги, они прикрывали капитанскую немощь, подхватывая Кристофера под локти на каждой ступени. Перед ними не нужно было держать фасон.

— Под ноги смотри, capitano, — прошелестел рядом шёлковый шёпот.

Джей шёл легко, грациозно поправляя тяжёлые складки платья с высокой талией и придерживая кружевной зонтик от солнца. Под бельгийской вуалью мелькала откровенная, наглая ухмылка.

— Solltest du jetzt der Länge nach in den glühenden Kies stürzen, bliebe mir wohl nichts anderes übrig, als mir verzweifelt die Hände zu ringen und direkt vor den Augen des Kutschers in hysterische Wehen zu verfallen. Wobei dieses Korsett mir derart die Rippen einschnürt, dass meine Tränen kaum besonders überzeugend ausfallen dürften!

(Если ты сейчас рухнешь в раскалённый гравий, мне придется заломить руки и забиться в родовой истерике прямо на глазах у кучера. А корсет, между прочим, чертовски жмёт в рёбрах, я не смогу рыдать достаточно убедительно!)

—Hältst du nicht gleich das Maul... (если ты не заткнёшься...) — выдохнул Кристофер сквозь сжатые зубы, ощущая, как по виску за воротник стекает липкая капля пота, — falle ich direkt auf dich. Und dann rollen wir zusammen die Treppe runter — samt der Watte aus deinem "schwangeren" Bauch.»

(я упаду прямо на тебя. И мы вместе покатимся по ступеням. С ватой из твоего «беременного» живота).

— О, это будет незабываемый скандал! — тихо фыркнул Джей, ловко и бережно подхватывая Кристофера под локоть на последней ступени лестницы. Его хватка, вопреки изящной женской перчатке, была цепкой и железной. — Резидент напишет отчет самому министру колоний: «Капитан Хейл пал жертвой собственного отцовского восторга». Потерпи, дорогой. В карете дашь себе слабину, а пока — покажи нам несокрушимого льва Империи!

Малайский слуга уже распахивал перед ними лакированную дверцу экипажа. Кристофер пристально всмотрелся в его лицо и встретил вежливую, знакомую улыбку, которая отозвалась в его позвоночнике дрожью: тот же человек улыбался ему с куртуазной любезностью, подавая палочку, чтобы капитан не переломал себе зубы, пока кривой нож рвал ему подреберье на мелком песке...

— Ты нанял отпетых головорезов, любовь моя, — пробормотал капитан с одобрением, когда устроился на сиденье, тяжело дыша и трогая рёбра. Всё время казалось, они снова начнут кровить, но к счастью, перчатка оставалась кипенно-белой.

Джей на это хмыкнул и закинул ногу на ногу, покачивая носком расшитой черным бисером туфельки.

— Так надёжнее, верно?

Кристофер лишь медленно кивнул и прикрыл глаза. Верно, Джельсомино, конечно, ты снова совершенно прав!

Церковь встретила их тяжёлой, пропитанной запахом горячего воска, ладана и увядающих белых лилий духотой. Влажный зной Саравака нещадно плавил свечи и от этого муторного, сладковатого кадила и тропической жары должно было мутить «осенённую божьим благословением» супругу капитана. И Джей справлялся с этой ролью блестяще: под кружевной вуалью он периодически прикладывал к личику батистовый платок, глубоко вздыхал и слегка поджимал губы, изображая благородное недомогание женщины в положении. Но по-настоящему едва на изнанку не выворачивало Кристофера. Служба ещё только началась, а он уже богохульно проклинал всё это совершенно буквально тошнотворное мероприятие. Густой, оседающий на языке яд церковного воска и разлагающихся на жаре лилий казался ему истинной издёвкой. Перед глазами плыли цветные пятна, а воротник мундира затягивался удавкой. Он не видел за всем этим бога, наоборот — его старый знакомец, и постоянный спутник Дьявол, учтиво улыбался из-за плеча «супруги капитана». Но Хейл лишь сильнее сжимал зубы, сдерживая позывы и заставляя себя держать каменное выражение лица — падающая в обморок «жена» выглядела бы трогательно, а вот тошнящий на паперти героический капитан разрушил бы всю их величественную постановку.

Однако, приученный нести службу сквозь любые страдания, капитан замечал, как офицеры местного гарнизона сворачивали шеи. Эти господа, отродясь не отличавшиеся ревностной набожностью и обычно просыпавшие воскресную обедню с тяжёлого похмелья, сегодня выстроились в ровные шеренги вдоль прохода. Их алые мундиры и золотые эполеты блестели в рассеянном свете витражей, но взгляды всех до единого устремлялись к первой, самой почетной скамье.

Туда, где под личным покровительством самого Резидента сэра Уэсткотта и его почтенной, поджавшей губы супруги, восседала чета Хейл. Рядом с мужем, опустив взор, в ореоле своего святого терпения скромно сложила руки на коленях Леди Джейн. Срок её вымышленной беременности, раздутый сплетнями до добрых нескольких месяцев, требовал широких, тяжёлых складок шелкового платья фасона ампир с завышенной талией, перехваченной под самой грудью глубокой чёрной лентой траура по погибшим. Плотный кринолин и накрахмаленные нижние юбки создавали мягкий, пышный силуэт, под которым даже самый въедливый взгляд не смог бы разглядеть откровенно тощую, плоскую фигуру. Вуаль из бельгийского кружева скрывала «непристойную» родинку, которую жадно высматривали офицеры и глаза, в которых вместо набожного трепета горел дьявольский огонёк.

С амвона уныло и размеренно гудел преподобный отец Милн, размахивая кадилом:

— ...ибо проявил Господь милосердие Свое к верным слугам Своим! В час, когда тьма варварства и языческий клин проливали кровь благородных сынов Британии, Он укрыл крылом Своим сию праведную чеканную пару! Помолимся же, братия, за здравие капитана Хейла и за плод, что несёт под сердцем его ангельская супруга...

Леди Джейн едва заметно прижала тонкую ладонь в лайковой перчатке к животу, судорожно вздохнув. В рядах матрон раздался сочувственный шёпот.

— О, взгляните на неё, Констанс, — тихо, но так, чтобы слышали соседние скамьи, прошептала леди Уэсткотт, склоняясь к жене главного судьи. — Бедное дитя... Говорят, она не отходила от его постели ни на минуту. Ни одной капли лауданума не позволила давать Кристоферу — сама выхаживала, своими руками! Какое самоотречение!

— Настоящий бриллиант колонии, — сурово кивнула судьиха, обмахиваясь веером из страусовых перьев. — В её положении... такой стресс! Подумать только, дикари резали людей прямо у неё на глазах! Неудивительно, что она так исхудала в лице, но животик, слава богу, держится... Господь хранит первенцев героических семей.

Офицеры в задних рядах тихонько пихали друг друга локтями в бока.

— Смотри, Чарли, как Хейлу повезло, — прошипел молодой лейтенант, сглотнув слюну. — Моя-то при первой же лихорадке устраивает истерику на всю резиденцию. А эта — вылитая мадонна. Молится, не перебивает, да ещё и красавица безупречная...

— Заткнись, Гарри, Резидент смотрит, — огрызнулся второй, но тут же уголки его рта дернулись в ухмылочке: — Ну да, жаль, что она под вуалью, какой все-таки рот... Господи меня прости...

И оба перекрестились, мельком переглядываясь.

Чуть наискосок, на скамье семейства ван дер Вельде, едва удерживала себя в рамках приличий Клара. Семья главного пристава восседала во всём сборе: чинно держал осанку сам господин ван дер Вельде, рядом возвышалась его суровая, подтянутая супруга, а рядом с ней расположилась старшая дочь Шарлотта. Натянутая, словно струна, Клара сидела строго по правую руку от своего кавалера — капитана Гидеона Синклера. Она то и дело бросала вокруг сияющие, торжествующие взгляды, едва скрывая детское тщеславие: пусть абсолютно каждый в этой церкви видит, кто сидит подле неё и кому принадлежат её помыслы. Для семнадцатилетней девицы показаться на людях под руку с Синклером, да ещё под присмотром всей семьи — означало громогласно объявить всему Кучингу, насколько крупную рыбу поймала: она — невеста, и не какого-нибудь младшего офицера, а целого капитана первого ранга Королевского флота, и победа безусловно за ней. Она уже наверняка тренировалась на полях своих дневников выводить новым, каллиграфическим росчерком: «Mrs. Gideon Sinclair», предвкушая, как совсем скоро этот чеканный росчерк появится на её личных визитных карточках с тиснением.

Синклеру было уже за тридцать пять; в его волосах на висках проступала благородная седина, а строгий военный профиль выдавал человека опытного, но в колонии на него давно поглядывали с прищуром — холостяк в таком возрасте неизбежно собирал сплетни, а капитан и вовсе считался «подозрительным» без «живой витрины успеха» рядом. На кого ему надевать бриллианты, кому покупать шелка и лионское кружево? Без хозяйки в доме зрелый офицер казался Адмиралтейству чужаком, временщиком или, того хуже, человеком с тайными пороками. Одинокий капитан не участвовал в светских интригах матрон, не организовывал рауты, а значит — не имел надёжных якорей в обществе. Холостая жизнь после тридцати пяти выглядела не свободой, а скрытым вызовом порядку. Союз с фамилией ван дер Вельде давал Синклеру долгожданный покой от косых взглядов и надёжный статус. А вот сама Клара с трудом справлялась с обрушившимся на неё величием.

И то, с каким с трудом Клара удерживала себя на полированном дубе скамьи, то и дело высматривая под вуалью свою «наперсницу» Дженни, выдавало её с головой: юная девица буквально сгорала от желания разделить их «общий триумф» с подругой.

Едва в органных хорах прозвучали последние аккорды, а священник с воздетыми руками прочел отпуст, Клара чуть не подпрыгнула на месте от охватившего её нетерпения. Вуаль на её шляпке вздрагивала в такт частым, взволнованным вздохам. Синклер, сохраняя безупречную флотскую выправку, лишь едва ощутимо прижал её локоть к своему боку, оддергивая жениховским, сухим, но непреклонным жестом.

Начался обряд Причастия. Паства чинно двинулась к алтарной дубовой балюстраде. Офицеры гарнизона и штабные чиновники, осенив себя крестным знамением, выстроились чуть поодаль, старательно делая вид, что погружены в благочестивые мысли. На самом же деле их взгляды, полные затаённого, жадного любопытства, были прикованы к «леди Хейл».

И миссис Кристофер Хейл оправдала их ожидания с поистине ангельским смирением. Склонив голову, она трогательно и трепетно вознесла тонкие пальцы в лайковой перчатке, крестясь так истово и кротко, что у стоящих рядом матрон по лицам растеклись улыбки одобрения. Когда же настала её очередь опуститься на бархатную подушку перед священником, Джей изящным, неспешным движением чуть приподнял края тяжёлого бельгийского кружева. На мгновение из-под непроницаемой чёрной тени показался его роскошный, чувственно очерченный, сочный рот с капризным изгибом губ. Мужчины вокруг едва слышно перевели дыхание. Джей кротко приоткрыл губы, принимая из рук пастора белоснежную облатку, и снова опустил вуаль — точно занавес в театре, оставляя зрителей в состоянии легкого оцепенения.

А Кристофер, стоявший за его спиной и сжимавший набалдашник трости до хрусткого онемения костяшек, в этот момент почувствовал, как к горлу подступает тошнотворная липкая волна. Земля уходила из-под ног. В глазах бело-зелёными вспышками заплясал жасмин. Он сжал набалдашник трости так, что заломило костяшки, и сделал едва заметный шаг назад, маскируя судорожный вдох. Джей моментально ощутил это движение. Ни на секунду не выходя из образа самоотверженной хрупкой жены, он аккуратно взял Кристофера под локоть. Со стороны это выглядело так, словно беременная леди ищет опоры у своего мужа-защитника. На деле же Джей едва ли не всем своим весом удерживал капитана на ногах.

— Удержись, capitano mio, — едва уловимым, сухим шелестом прошептал Джей в воротник его мундира, когда они двинулись к выходу под восхищённые взгляды толпы. — Не смей падать прямо на руки сэру Уэсткотту. Он же искренне решит, что ты умираешь от счастья!

— Сдохну... прямо здесь... — так же тихо, сквозь сжатые зубы вытолкнул Хейл, ощущая, как горячий пот катится по спине под тяжёлым сукном. — Если этот святоша... скажет ещё хоть слово про «плод»...

— Придется родить прямо на паперти, чтобы от нас наконец отстали, — шепнул Джей. Под вуалью мелькнул едва заметный оскал ядовитой улыбка. — Улыбайся, Кристофер! Ну же, ещё немного...

Они вышли на ярко освещённое крыльцо церкви. Толпа чиновников в льняных костюмах, дамочек под кружевными зонтами, которые то и дело складывались и раскрывались, словно крылья бабочек, и офицеров, сжимавших в лайковых перчатках набалдашники парадных сабель, расступилась с почтительными вздохами. Резидент лично подал руку «бедной леди Джейн», чтобы помочь ей сойти к экипажу:

— Держитесь, милочка, держитесь, — громко, раскатисто произнес сэр Уэсткотт, веско чеканя каждое слово так, чтобы его слышала вся собравшаяся на паперти паства. — Корона не забудет подвига вашего супруга, а Кучинг до конца дней будет гордиться вашей стойкостью! Вам нужен покой, дорогая, только покой и забота.

В это же время его почтенная супруга с материнской нежностью придержала Кристофера за рукав плотного мундира, чуть сжав его дрожащие от напряжения пальцы, а затем повернулась к «леди Джейн».

— Господь да благословит тебя, милая Дженни, — со слезой в голосе прошептала резидентша, осеняя «обременнёную днями святого ожидания» крестным знамением и касаясь края её кружевной вуали. — Береги себя и этот маленький крошечный цветущий бутон, что под сердцем. Мы молимся за ваше семейство каждый день!

— Ваша доброта — наша единственная опора, миссис Уэсткотт, — кротко прошелестел Джей из-под вуали, идеально изображая дрожь в голосе и слегка прижимая ладонь к «животу».

И тут дорогу им мягко преградила пара, олицетворявшая собой саму вершину колониального истеблишмента. Сэр Генри Уотерби — отставной советник при Радже и старейшина колониального клуба — задействовал всю тяжесть своего огромного, расплывшегося тела, чтобы сохранять подобие военной осанки. Грузный, едва не дряхлый старик, чья бывалая авторитетность теперь держалась лишь на привычке повелевать да на былых заслугах в управлении концессиями. Из-под нависших, седеющих бровей на мир смотрели мутные, заплывшие глаза человека, давно нашедшего свое единственное утешение на дне бокала: сэр Генри пил откровенно и не скрываясь, и даже здесь, на церковной паперти, от него густо несло тяжелым ароматом выдержанного портвейна и табака. Рядом с Кристофером — пусть даже осунувшимся, обескровленным и держащимся из последних сил на одной лишь нечеловеческой выдержке, — старик откровенно терял все свои регалии. На фоне подтянутого, чеканного капитанского профиля вся бывалая знатность сэра Генри мгновенно расползалась, превращаясь в банальную оплывшую дряхлость.

И Элизабет Катарина Уотерби, что подле своего грузного супруга с трудом скрывала едкую, разъедающую изнутри зависть. Потрясающе свежая «леди Джейн» с её статным, пусть и израненным мужем-героем была для Элизабет настоящей пощечиной. Ей, негласной королеве Кучинга, приходилось сжимать зубы, отдавая свою корону первой красавицы этой выскочке из ниоткуда и лишь её фарфоровые губы растягивались в обманчиво-сладкой, ядовитой улыбке. Её изысканно завитые локоны и последней моды парижское платье из белого муара отчаянно блекли в тени чужого триумфа.

— Ах, милая леди Хейл, какое благословение видеть вас в церкви! — серебристым, журчащим колокольчиком пропела Элизабет, порхнув навстречу и изящно приподнимая кружевной зонтик. Её хищный, опытный взгляд за долю секунды оценил и очертания фасона платья, и тяжёлый бельгийский траур. — Мы с сэром Генри просто места себе не находили. Какое испытание для ваших тонких, хрупких нервов...

Сэр Генри чинно, хотя и по-стариковски мелко трясясь, склонил голову перед Кристофером: — Хейл. Рад, что вы снова на ногах. Радже нужны опытные офицеры.

— Благодарю вас, сэр Генри, — сдержанно кивнул Кристофер, силсясь не скрипеть зубами. Стон измождения так и рвался наружу, скребся в горле. Он на немыслимом усилиии повернулся к расписной кукле рядом с этим стариком: — Леди Уотерби!

Та чуть склонила фарфоровую головку набок, и с самой чуткой, умилительной улыбкой запела:

— Мы с дамским комитетом на днях как раз вспоминали нашу милую Регину-Фелис... Помните её, Дженни? Супругу майора Пенберти. Нам всем так искренне жаль, что им пришлось столь внезапно уехать из Кучинга! Подумать только, бедняжка так спешила, что даже не успела сделать прощального визита. А ведь она, помнится, с таким упоением рассказывала нам, будто встречала вас где-то в Европе... до вашей столь скорой, поистине романтической свадьбы с капитаном!

Джейн тихо вздохнула, принимая это филигранное светское отравление со всей своей невинностью. Напомнить о Регине-Фелис — никому не известной «испанке», которую майор привез из ниоткуда и которая исчезла вместе с его позорными карточными долгами, — означало с милейшей улыбкой приравнять «леди Джейн» к сомнительной бесприданнице с туманным прошлым. Матроны вокруг едва заметно притихли, усердно обмахиваясь веерами.

Джей под густой тенистой вуалью даже не качнулся. Лишь уголки его губ чуть заметно изогнулись.

— О, дорогая Элизабет... — с кротким, едва слышным вздохом пропел он из-под кружева. Его голос звучал так трепетно и ясно, словно молитва. — Какое у вас чуткое, доброе сердце. Бедная, бедная Регина-Фелис... Кажется, у неё была такая трогательная привычка — путать имена и придумывать очаровательные сказки о совершенно незнакомых людях. Полагаю, именно эта пылкая фантазия и помешала её супругу прижиться в штабе.

Элизабет поджала губы и на мгновенье сузила глаза - «ах ты, тварь!» А Джейн с поистине материнской нежностью поправила складку шёлка на животе и чуть подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шепота:

— Нам ли с вами не знать, милая, как легко в наших краях запутаться в людях? Избави Бог, ещё подумают, будто между девушкой из старинного оксфордширского прихода и... южной незнакомкой нет никакой разницы. Мой дорогой Кристофер был так любезен, что сразу представил господину Резиденту все наши семейные бумаги... Но я непременно молюсь за бедняжку Регину каждый вечер. Каково это — обустраивать дом на новом месте, когда у супруга столь... печально не сложились дела с местными кредиторами?

Лицо Элизабет на мгновение застыло под модной бледной пудрой, а её пальцы в лайковой перчатке чуть сильнее сжали бамбуковую ручку зонтика.

— Ну что вы, милая, мы ведь просто... сочувствуем давней знакомой, — процедила она с безупречной, фарфоровой улыбкой. Взгляд ее на миг переместился к животу «капитанши», и снова поспешно скользнул обратно к лицу. Чем больше «рос» живот миссис Кристофер Хейл, тем злее и острее подрастала зависть миссис Генри Уотерби к её возможности обзавестись наследником, которой сам мистер Генри Уотерби смог бы обеспечить одним лишь божьим чудом... а его не раздают направо и налево, будь ты даже некоронованная королева Кучинга!

— Вы истинный ангел милосердия, Элизабет, — елейно подытожила Джейн, плавно прикладывая платочек к губам. — Обязательно заходите к нам на чай, как только Кристофер разрешит мне принимать гостей. Мы с вами так славно побеседуем о христианском сострадании.

Сэр Генри вновь кивнул капитану, уже откровеннно сопя и наливаясь пьяным пунцовым цветом на жаре, затем слегка сжал локоть жены, и повел её прочь, а стоящая неподалеку резидентша расплылась в умиленной улыбке:

— Ах, каков свет души! Подумать только, миссис Хейл печётся даже о тех, кто так опрометчиво покинул наш круг...

Не успела миссис Генри Уотерби отступить, как к «леди Джейн» прелестным ястребом рванулась Клара, которую сдержанно придерживал за локоть Синклер, пока её родители обменивались приветствиями с Резидентом.

— О, Дженни! Милая, любимая Дженни! — с приглушённой дрожащью восторга зашептала девица, порывисто ловя ладонь Джея в перчатке. — Какая была служба... Как вы прекрасны! Я ведь специально, понимаете, специально не стала писать вам ни строчки! Я так берегла эту новость, не хотела тревожить вас записками в эти страшные дни, чтобы сказать всё лично! Я знала, знала, как моя милая Дженни будет рада!

Клара чуть подалась вперёд, закрывая их собой от присмотра господина пристава, и с сияющими глазами отогнула краешек своей перчатки, показывая Джею на пальчике изящное кольцо с сапфиром:

— Он сделал предложение! В прошлый вторник! Наш секрет сработал, Дженни, вы были правы!

— О, Клара… — сокрушенно-нежно, почти со слезой в голосе пропел Джей из-под кружевной вуали. Он плавно, с поистине материнской грацией накрыл своими узкими пальцами в лайке дрожащую ладошку девицы, чуть сжав её. Сквозь полупрозрачную бельгийскую сетку Клара увидела, как мягко, свято и кротко изогнулись бескровные губы «милой Дженни».

Джей мельком бросил взгляд на синий сапфир, блеснувший под отогнутой перчаткой, а затем с тихим, молитвенным вздохом опустил взор к животу:

— Какое благословение… Господь так милостив к нам в эти тёмные дни. Я знала… Я всей душой верила, что капитан Синклер окажется благородным человеком и не заставит вас долго ждать!

Джей чуть нагнулся к самому уху Клары, так, чтобы плотные складки траурного платья заслонили их от строгой миссис ван дер Вельде. Его голос понизился до едва уловимого, интимного шёпота, в котором зазвенела тонкая, как серебряная струна, девичья лукавость:

— Вы прекрасно держались всю службу, дорогая. Сапфир вам бесконечно к лицу. Но ради всего святого… натяните перчатку обратно, пока господин пристав не заметил вашей спешки. Пусть капитан побегает за вашим родителем ещё день-другой — мужчинам полезно немного помучиться перед тем, как они получат такое сокровище!

Он выпрямился, плавно поправив кружево на груди и изобразив лёгкий, болезненный спазм, чтобы наглядно напомнить о своем «положении»:

— О, милая, мы с Кристофером… мы будем ждать вас с капитаном на первый скромный чай, как только врач разрешит нам принимать гостей!

Пока Клара, затаив дыхание, слушала напутствия «леди Джейн», капитан Синклер сделал шаг ближе к Хейлу. Его сапоги сухо пропечатали шаг по каменным плитам паперти. Он чуть склонил голову и сдержанно приложил пальцы к тулье фуражки, подавая Кристоферу ладонь для короткого, крепкого рукопожатия.

— Хейл. Рад видеть вас в строю, — вполголоса произнёс Синклер. Его строгий, чуть суховатый голос звучал ровно, но в карих глазах читалось искреннее уважение. — Вы держитесь... чертовски стойко для человека, который ещё неделю назад числился в списках отходящих.

— Вашими молитвами, Гидеон, — сквозь сжатые зубы вытолкнул Кристофер. Он чуть сильнее налёг на тяжёлый набалдашник трости, выравнивая дыхание, и мельком бросил взгляд на сияющую, как майская роза, Клару. На губах Хейла мельком проскользнула сдержанная тень улыбки. — Смотрю, вы всё-таки решились навести порядок в штабе!

Синклер чуть заметно повёл плечом. Усы его едва уловимо дернулись — это было единственное проявление эмоций, которое он себе позволил на людях.

— Выбор был небольшой, Кристофер, — тихо, но веско отозвался Синклер, глядя не на Хейла, а чуть в сторону — туда, где Резидент Уэсткотт о чем-то басом токовал с главным приставом. — Служба требует твёрдого тыла. А в нашем штабе... сам знаешь, к холостякам за тридцать начинают приглядываться с лишним усердием. Начинают искать изъяны там, где их нет.

— Разумный шаг, — кивнул Кристофер, чувствуя, как позвоночник обжигает холодный пот и как жестоко подгибаются колени. — Мисс Клара — прекрасный выбор. Чистая, почтенная фамилия, безупречный дом. Такая партия закрывает любые рты лучше любого приказа по гарнизону.

— Именно так, — Синклер едва заметно сжал лайковую перчатку, что держал в руке. —  Чтобы у штабных не возникало желания переписывать мой рапорт.

Он не сказал напрямую «обо мне сплетничали, что я не хочу жениться, со мной что-то не так», но оба друг друга отлично поняли.

На секунду они оба перевели взгляды на Джея и Клару, которые в этот момент как раз кротко опускали глаза перед миссис Уэсткотт.

— Мои поздравления вашей благородной супруге, — Синклер ещё раз по-военному отчеканил легкий поклон. — Когда леди Джейн станет лучше, ждём вас на обед. Пора обживать гнездо.

— Обязательно, Гидеон. Как только доктор разрешит мне снимать бинты, — ответил Кристофер, чувствуя, как под локоть его снова аккуратной хваткой личного капитанского дьявола берёт Джей. Он чуть повернул точёную голову к Синклеру. Из-под тёмного марева кружева раздался его тихий, серебристый, голос глубоко тронутого ангела::

— Берегите нашу дорогую Клару, капитан! В такие тёмные времена только семейный очаг и искренняя вера способны спасти наши души. Мы с Кристофером будем непрестанно молиться о вашем благополучии... как молимся каждый вечер о здравии господина Резидента!

Джей с тихим вздохом приложил платок к губам, словно от нахлынувших чувств у него перехватило дыхание.

— Какое благородство души! — шептались дамы, утирая слёзы кружевными платками. — Подумать только, леди Джейн упомянула в молитвах даже простых матросов! Какое христианское милосердие, какая чуткость к чужому горю! Кучинг ещё не видел столь святой женщины.

И никто из них не знал, что только что на их глазах Ли-Ха исполнил грандиозный, изысканный танец на могиле своего врага.