Утром Леди Джейн собиралась в безупречную куклу по частям — страшный,  механический процесс ритуального самоистязания. В гостиной еще не развеялись вчерашние слезы, а в спальне уже развернулся анатомический театр викторианского благообразия.

Сначала, как всегда, корсет. Джей стоял, вцепившись побелевшими пальцами в деревянную стойку кровати, пока Кристофер, стиснув зубы, тянул за шнуры. Хейл слышал, как с глухим металлическим хрустом сходятся китовые усы, выдавливая воздух из легких Джельсомино, как стонет его измученное тело, перетягиваемое под тончайшую, неестественную девичью талию. Джей не издал ни звука — только закинул голову, и на его шее бешено заколотилась жилка. Мужчина, волевой и опасный хозяин портовых трущоб, по сантиметру заколачивался внутрь этой женской шелковой брони.

Затем начался кошмар перед зеркалом. Пока Маур, молча, без единого слова, своими маленькими смуглыми лапками цепко перебирала его волосы, Джей собирал свое лицо, как мозаику, слой за слоем уничтожая в себе реального человека, воссоздавая чужие фантазии об идеальной красавице. Китайские белила и тяжелая лавандовая пудра плотной маской легли на кожу, намертво замуровывая Джея внутри Джейн, сглаживая жесткие скулы и пряча серую от недосыпа темень под глазами. Тонкая кисть прорисовала певучий изгиб бровей, щеточка подкрутила длинные ресницы, придавая наивное, чуть страдальческое выражение, начисто стирая его собственный, упрямый взгляд. Бледная помада очертила безупречный, покорный девичий рот — кукольный, немой, готовый мило улыбаться палачу.

Каждый мазок грима казался Кристоферу ударом плети. На его глазах живой, отчаянный мальчишка, который ещё ночью целовал его на пирсе, растворялся, уступая место фарфоровому призраку.

Когда пришёл черед платья — тяжёлого, удушливого кокона из кринолина, нижних юбок и плотного шёлка, — Джей уже даже не моргал. Его взгляд остекленел. Он просовывал руки в рукава, словно примерял кандалы, позволяя застегивать на себе десятки мелких пуговиц под самое горло. Последний штрих — кружевной воротник-стойка, наглухо закрывающий шею, и идеальные лайковые перчатки.

Из-за туалетного столика поднялась безупречная Леди Джейн. Ни единой помарки. Никаких следов вчерашнего бунта Джея против неё. Холодная, роскошная, дорогая кукла, созданная для услады глаз властного старика. И только Кристофер, стоящий рядом в парадном мундире, знал, какой глухой, смертельный ужас бьётся сейчас внутри этого зашитого в шёлковый кокон смертника.

Джей лишь раз поднял на него глаза, большие, сдержанно подкрашенные, распахнутые, задержался на долгие три секунды, и в зрачках его дрожала бездна, в которой Кристофер отчетливо увидел немой крик тонущей сирены, пойманной, заживо пожираемой подводным чудовищем...

— Пойдем, — едва прошелестел Джей, и первым шагнул к выходу. Он неглядя, ласково провел рукой по щеке застывшей, как статуя, Маур и позволил Кристоферу взять себя под локоть. Под платьем Джей весь дрожал, как от мелкого озноба начинающейся малярии, но рука его легла на подставленную руку Кристофера слабо, вяло. Джей не боролся, он лишь плыл по мокрому воздуху, как по поверхности моря, как безвольно плывёт тот, кто потерял берег и уже точно знает, что к живым он больше не вернется.

Они ступили на пирс, и море встретило их мёртвым, бессознательным штилем. Воздух над бухтой Кучинга замер, густой и липкий от приближающейся грозы, превращая полуденный зной в настоящую пытку. Ни малейшего дуновения, ни единой складки на воде — залив казался огромным зеркалом из расплавленного олова, в котором задыхалось солнце.

У парадного пирса, вяло покачиваясь на сонной воде, их ждали гички и баркасы с флагмана — изящные, вытянутые командирские лодки, присланные лично сэром Чарльзом. Но Кристофера передёрнуло, едва он их увидел. Все они, от носа до кормы, были утоплены в белых цветах. Пышные, дурманящие гирлянды орхидей, жасмина и лилий оплетали борта, свисали в воду и устилали палубу. Адмирал разыграл безупречную светскую галантность, но это паршивое зрелище выглядело тошнотворно. Под декором встречи дорогих гостей, откровенно проступали похороны. Белые, надушенные, парадные похороны, приготовленные для капитана Хейла и его хрупкой супруги. Белизна лепестков слепила глаза, а приторный, удушающий запах лилий под палящим солнцем смешивался с запахом гниющих водорослей и солярки, забивая лёгкие.

— Какая изысканность... — подала голос Леди Джейн, безупречно разыгрывая восхищение. Её фарфоровое лицо под кружевным зонтиком оставалось неподвижным, а голос звучал тонко и певуче.

Она протянула руку в лайковой перчатке офицеру, позволяя помочь себе спуститься на корму гички, утопающую в белом цветочном месиве. Кристофер шагнул следом, и под его тяжёлым сапогом с влажным хрустом раздавился бутон белой лилии, брызнув соком на палубу, словно гной из вскрытой раны. Хейл сел рядом, чувствуя, как под парадным мундиром по спине катится холодный пот. Каждая деталь этого штиля, эти лодки-катафалки, этот погребальный аромат — все говорило о том, что старик Грейвс уверен в своей победе. Он уже праздновал их смерть.

Матросы дружно взялись за вёсла, и гичка, бесшумно разрезая белыми бортами оловянную гладь, повезла их навстречу стоящему на рейде флагману. Казнь начиналась вовремя, с истинно британской педантичностью.

На палубе адмиральского катера царило праздничное, почти карнавальное оживление. Сэр Чарльз Грейвс, в ослепительно белом парадном мундире, усыпанном орденами, восседал в плетёном кресле под шёлковым навесом, словно подлинный король этих вод. На его холёном лице играла благодушная, радушная улыбка. Адмирал сыпал тонкими, изысканными шутками, пересыпая речь латынью и лёгкими французскими каламбурами. Его свита — кучингские чиновники и офицеры флагмана — услужливо, раскатисто хохотала в нужных местах. Лакеи в белоснежных ливреях бесшумно лавировали между гостями, разнося на серебряных подносах хрустальные бокалы.

— За здоровье нашей очаровательной гостьи! — звучно пробасил Грейвс, поднимая искрящийся фужер. — Пусть этот скромный морской бриз вернёт румянец на прекрасные щёки миссис Хейл. Экзотика Борнео требует жертв, господа, но истинная британская красота способна пережить любой штиль!

Все дружно поддержали тост. Хрусталь звякнул, и гости начали жадно пить ледяное, баснословно дорогое шампанское, спасаясь от удушливой полуденной жары. Кристофер тоже поднял свой бокал, заставив себя сделать глоток, хотя вино показалось ему кислым и отвратным, как болотная вода. Его взгляд был намертво прикован к Адмиралу. Капитан ждал сигнала от портовых людей Джея, его рука неосознанно искала скрытый под мундиром нож.

И только Леди Джейн не пила.

Она сидела прямо, вытянувшись как струна в своем пыточном голубом коконе, и держала бокал тонкими пальцами в лайковой перчатке. Игристое вино пенилось у самого края хрусталя, но Джейн лишь вежливо пригубила его, даже не смочив губ, покрытых светлой целомудренной помадой. К ней то и дело с затаённым, пошлым интересом обращались прихвостни Грейвса, офицеры — знакомые Кристоферу и новые лица, но её фарфоровое, под  густым слоем лавандовой пудры лицо оставалось совершенно неподвижным, словно маска посреди этого белого погребального убранства из цветов. Миссис Хейл отвечала учтиво, прохладно, сдержанно, до точки выверяя вежливость и холод, чтобы не казаться неучтивой но и не давать и крошечной возможности упрекнуть ее в кокетстве.

В какой-то момент, сквозь густую вуаль ее зонтика Грейвс поймал этот неподвижный, мёртвый взгляд серых глаз. Адмирал едва заметно, хищно улыбнулся, заметив, что «супруга» капитана не притронулась к напитку.

— Как вам пришлись по вкусу сладости? Моя младшая дочь просто обожала их, в таком же положении, как ваше! — весело усмехаясь, корча из себя заботливого семьянина, обратился сэр Чарльз к Джею. — Я надеялся скрасить и ваше ожидание божьего чуда! Или может, я не угадал? Тогда простите ли мою ошибку?

Кристофер едва подавил злобный порыв вцепиться в эту рожу немедленно, выдавить глаза, переломать челюсть!

— О, они были просто великолепны... — прошелестел Джей отточено вежливым голоском. — Благодарю вас, сэр Чарльз, и молюсь о здоровье ваших дочерей... леди Ирэн известна множеством добродетелей... я искренне надеюсь, что дитя появилось на свет здоровым?

— Да, но мы увы, его уже лишились, — притворно скуксившись, швырнул как плюнул в фарфоровое лицо, Адмирал: — Нашего маленького ангела не стало тихо, во сне... Но бог справедлив, он дарует милосердие, ведь просто уснуть — это ли не лучший... способ встретиться со своим создателем?

Он понял, что Леди Джейн разгадала его фокус со сладостями. И что встречаться «со своим создателем» она вовсе не спешит. Но старика это только забавляло. Игра становилась тоньше, а финал на этой зеркальной, замершей воде обещал быть ещё более изысканным.

Леди Джейн на это лишь печально вздохнула, опуская плечи и бокал едва не выпал из её слабеющих рук, его успел подхватить лакей. Она шепнула тихое «благодарю» и прижала к дрожащим губам платочек.

— Женщины, — как будто извиняясь за её расстройство, глянул на Кристофера адмирал, и усмехнулся — жирно, нагло, вызывающе.

Кристофер вежливо ему кивнул, пряча до времени звериную ярость и стараясь не греметь по палубе сапогами, приблизился к Джею. Тот взял себя в руки, осторожно промакнув глаза и быстро, будто затаённо перекрестился, продолжая мастерски отыгрывать набожную, впечатлительную Джейн.

И всё же этот страх — первобытный, леденящий, идущий из самого ада его портсмутского прошлого — было не скрыть. Даже гениальное, остро отточенное актёрское мастерство Джея давало едва заметные, жуткие трещины.

Кристофер видел это по деталям, от которых у него самого сжималось сердце. Безупречный шёлк на груди Леди Джейн часто ходил ходуном от прерывистого, слабого дыхания. Тонкие пальцы в лайковых перчатках с такой силой сжимали хрупкую ножку хрустального бокала, что дорогое стекло жалобно поскрипывало, готовое вот-вот лопнуть и окрасить белые лилии кровью. На висках, под самым краем волос, сквозь мертвенный слой лавандовой пудры проступали мелкие капли пота, а взгляд серых глаз то и дело застывал на холёных, унизанных перстнями руках Грейвса.

Для Джея этот смеющийся старик в золотых эполетах был кошмаром, который вернулся, чтобы снова забрать его душу, выжечь имя и запереть в золочёном пыточном каземате.

Но сытая, пьяная кучингская публика ничего не замечала. Для этих господ изысканная бледность и дрожь молодой женщины были верхом благородства и утонченности.

— Ах, посмотрите на бедную Джейн, — приглушенно зашептались дамы из свиты мэра, обмахиваясь кружевными веерами. — Наша экзотическая жара совершенно невыносима для столь хрупкого создания.

— Да-да, у неё истинно аристократическая нервическая слабость, — согласно закивал толстый чиновник, прихлёбывая шампанское. — Посмотрите, как она бледна! Капитану Хейлу стоит немедленно увезти супругу в прохладные дождливые графства, здешний климат убьёт этот нежный цветок.

Адмирал Грейвс слушал это глупое кудахтанье со снисходительной, хищной улыбкой. Он-то знал истинную причину этой «нервической слабости». Каждое фальшивое слово гостей лишь глубже вбивало гвозди в приготовленный им гроб с его личным клеймом. Пока публика умилялась хрупкости Леди Джейн, старик медленно опустил свой бокал на серебряный поднос и едва заметно кивнул стоящему у штурвала старпому.

Время светских шуток истекло. Штиль на воде обратился совершенно мёртвым, словно готовая могила, и тишина вокруг катера сделалась звенящей.

Катер мягко ткнулся носом в песчаную отмель крошечного, затерянного посреди залива островка. Это место казалось фантазией, видением, сошедшим со страниц малайских легенд: дикий, нетронутый британской цивилизацией клочок земли, буквально тонущий в буйстве первобытной зелени, ядовито-ярких экзотических цветах и оглушительном, безумном щебете тысяч птиц.

Орхидеи здесь свисали с гигантских деревьев живыми каскадами, заполняя душный, замерший воздух приторным, одурманивающим ароматом — тем самым, от которого Джея тошнило еще в прихожей особняка. Ветви кишели мелкими, как искры, птицами с неоновым оперением. Они испуганно взмывали вверх, хлопая крыльями, стоило тяжёлым сапогам британских офицеров ступить на берег.

— Мой личный рай, — благодушно провозгласил адмирал Грейвс, выходя на песок и опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости. — Сюда не заходят торговые джонки, господа. Здесь правит только природа... и те, кому я позволю.

Лакеи тут же бросились расстилать тяжёлые ковры прямо на дикую траву, выставлять складные кресла и накрывать столы под сенью раскидистых пальм. Публика восторженно ахала, разбредаясь по тропинкам, чтобы поглазеть на диковинных птиц.

Кристофер помог Джею сойти на берег. Юбки Леди Джейн шуршали по папоротникам, цепляясь за влажные стебли, и в этом диком, кричащем раю её идеальный голубой силуэт выглядел как привязанная к колышку жертва. Хейл же видел вокруг хорошо спроектированную ловушку. Остров отрезан от остального мира зеркальной гладью штиля. Здесь нет никаких свидетелей, кроме карманной свиты адмирала.

Джей шел рядом с капитаном, едва переставляя ноги, окоченевший от ужаса. Под густым слоем пудры его лицо казалось мёртвым, лицом утопленной только что Офелии, уже холодной но ещё не тронутой разложением. Будто душа его оказалась заперта в уже погибшем теле. А птицы над их головами кричали так истошно, словно чуяли близкую кровь. Джей поднял глаза и посмотрел сквозь листву на небо — свинцовые тучи наливались тяжестью, обещая скорый шторм, но пока штиль держал остров в удушающих тисках.

— Мы на месте, Кристи... — едва слышно, одними губами выдохнула Леди Джейн, прижимаясь к плечу Хейла под прикрытием кружевного зонтика. — Это его сцена. Сейчас он начнет данс-макабр.

На самой высокой точке островка гостей ждала роскошная беседка-шатёр. Сплетенный из дорогих бамбуковых матов и затянутый тончайшим китайским шелком, он был уставлен низкими столами, которые ломились от экзотических яств, ледяных вин и засахаренных фруктов.

Едва кучингское общество расположилось на мягких подушках, как под резкие, гипнотические звуки туземных барабанов и флейт перед шатром появились танцовщицы. Местные девушки, едва прикрытые прозрачными тканями и нитями тяжёлых речных бусин, двигались в тягучем, бесстыдном и откровенно непристойном танце. Они изгибались перед британскими чиновниками, дразня холёных господ дикой, варварской грацией Борнео.

Светские дамы испуганно и возмущённо заахали, поспешно закрываясь веерами, хотя и подглядывали сквозь кружева. Капитан Хейл сидел неподвижно, его челюсти были сжаты так, что желваки ходили ходуном под кожей, а рука намертво вцепилась в рукоять скрытого ножа. Сэр Чарльз Грейвс лишь надменно и снисходительно ухмылялся в своём кресло, смакуя замешательство гостей.

— Ах, боже мой, какая дикость! Капитан Хейл, уведите вашу супругу, это зрелище не для ее хрупких ушей и нежных глаз! — запричитала жена мэра.

Разыгрывая глубокое, целомудренное смущение, Леди Джейн робко опустила голову. Шурша пышными юбками, она медленно отступила назад, прочь из душного шатра, прячась в спасительную, прохладную тень раскидистых зарослей орхидей. Публика лишь понимающе закивала: благородная леди не вынесла туземного бесстыдства.

Вокруг гостей в это время бесшумно сновали слуги. Официанты, подносчики вина, уборщики — для напыщенных британцев они были просто безликой, невидимой мебелью, смуглокожей массой без имён и лиц.

Но Кристофер, не выпускавший Джея из вида, вдруг похолодел, внимательнее всмотревшись в лица тех, кто окружал шатер. Среди непристойно изгибающихся танцовщиц, манящих офицеров гибкими телами, были те самые миниатюрные девушки, что вчера вечером стояли у красных фонарей в порту. А распорядитель, который хладнокровно и четко руководил прислугой, расставляя бокалы с шампанским за спиной у адмирала — тот самый суровый старый китаец из джонки, который вчера благоговейно и почтительно выдыхал в темноту имя «Чанду».

Невидимая армия Джея уже была здесь. Они затянули петлю на шее адмирала прямо посреди его «личного рая», и Грейвс, упиваясь своей абсолютной властью, даже не подозревал, что вино ему наливают руки тех, кто подчиняется исключительно его беглому рабу.

Но всем им пришлось терпеть, и капитану, и сирене и её тайным, невидимым солдатам. Каждый час этого бесконечного, сатанинского праздненства растягивался в вечность, пока солнце медленно, словно нехотя, катилось к горизонту сквозь свинцовую толщу замерших туч.

До самых сумерек Кристофер и Леди Джейн были вынуждены оставаться на этой жуткой сцене, улыбаться и обмениваться скрытым, изысканным ядом с адмиралом. Грейвс вёл себя как безупречный, радушный хозяин, но в каждом его слове сквозила леденящая издёвка. Он то и дело заводил разговоры о «беглых юнгах, которые наивно думают, что смыли клеймо», о «высоком искусстве укрощения дурной природы» и о том, как важно вовремя возвращать долги своим покровителям.

— Знаете, капитан Хейл, — неторопливо цедил Адмирал, рассекая воздух тростью из слоновой кости, — на Борнео легко заиграться в собственное величие. Но дикари всегда остаются дикарями, а беглые псы — псами. Рано или поздно хозяин свистит, и скотина послушно ложится у ног. Как думаете?

— Думаю, сэр Чарльз, что иногда пёс успевает перегрызть хозяину горло до того, как услышит свист, — ровным, ледяным тоном отзывался Кристофер, глядя врагу прямо в глаза.

Сэр Чарльз лишь раскатисто, довольно хохотал, словно прощая сынку легендарного Тихого Капитана его офицерскую дерзость. Рядом Леди Джейн, бледная, как восковая фигура, тихо роняла безупречные, светские реплики, искусно скрывая за бледной помадой смертельную ненависть.

Грейвс упивался своей безнаказанностью, Кристофер едва сдерживал ярость, а Джей балансировал на грани обморока от подступающего ужаса.

Но пока они обменивались репликами из этой смертельной пьесы, невидимые слуги продолжали бесшумно кружить вокруг шатра. Старый китаец-распорядитель то и дело менял приборы, малайские парни подносили факелы, а экзотические танцовщицы зажигали вечерние благовония. Капкан, сплетённый портовыми низами Кучинга, затягивался всё туже с каждым уходящим лучом солнца. Все ждали темноты.

Когда сумерки сгустились над островом, куртуазная атмосфера в шатре посыпалась. Смех кучингских чиновников стал громче и развязнее, малайские факелы разгорелись ярче, бросая на шёлковые стены длинные, пьяные тени, а музыка флейт сделалась тягучей и сладкой, как опиумный дым. Светские дамы, разгорячённые крепкими винами, вели себя всё фривольнее — веера были забыты, корсеты слегка ослаблены, а шутки офицеров флагмана на грани приличия вызывали игривые смешочки а не благочестивые возмущения.

Кристофер, который весь день сидел неподвижно, словно каменное изваяние, видел каждую деталь. Его офицерский взгляд, привыкший фиксировать малейшие изменения в расстановке сил на палубе, отметил главное: охраны Адмирала у входа в шатёр стало на одного меньше.

Два гвардейца с флагмана, стоявшие на часах с ружьями, казались незыблемыми, но вот один из них, незаметно увлечённый полуголой малайской танцовщицей, шагнул за шёлковую занавесь, чтобы испить кокосового ликера... и больше не вернулся. Через десять минут Кристофер отметил: охраны стало меньше уже на двух человек. Пропал личный лакей сэра Чарльза, ушедший к катеру за новой партией шампанского и виски. Остров поглощал людей Грейвса бесшумно, одного за другим, словно сама топкая малайская земля затягивала их в свои недра под аккомпанемент туземных барабанов.

А сам адмирал ничего не замечал. Он пил, веселился и упивался своей безнаказанностью, а его подколы становились всё злее и откровеннее. Грейвс уже едва скрывал брезгливое торжество.

— Знаете, Хейл, — громко, перекрывая музыку, заговорил он, вальяжно развалившись на подушках и крутя в пальцах пустой бокал, — я всегда ценил во флотских офицерах исполнительность. Но излишняя... самостоятельность часто губит карьеру. На Борнео легко возомнить себя королём, если у тебя есть пушки и пара преданных матросов. Но стоит прийти настоящему хозяину, и вся эта спесь слетает, как дешёвая пудра со шлюхи... о, простите старику не лучшее словцо. Пусть будет ну, не шлюхи, а замужней дамы.

Сэр Чарльз повернул свою сытую, багровую от вина морду к бледной миссис Хейл и хищно прищурился, глядя на её фарфоровое лицо сквозь полумрак.

— Настоящая породистая вещь, капитан, всегда возвращается к тому, кто её купил и воспитал. Даже если она побывала в чужих грязных руках, отмыть её — секундное дело. Достаточно хорошей плети и крепкого трюма. Как думаете, ваша хрупкая супруга выдержит... смену климата? Или её слабое здоровье кончится прямо здесь, на воде?

Хмельные офицеры вокруг угодливо захихикали, не вникая в жуткий подтекст адмиральских слов. Кристофер медленно перевёл взгляд на вход в шатёр. Там, в темноте за шёлком, на мгновение показалось суровое лицо старого китайца. Тот едва заметно кивнул капитану.

Кольцо замкнулось. Из всей охраны Грейвса на ногах не осталось почти никого.

Кристофер медленно, с нарочитой неторопливостью достал из серебряного портсигара сигару. Спичка с сухим треском вспыхнула в полумраке, на мгновение осветив его жёсткое, хищное лицо и холодные, стальные глаза боевого офицера. Он сделал глубокую затяжку, пустив густую струю сизого дыма прямо под шёлковый свод шатра.

— Прошу прощения, господа, — ровным, бархатным голосом произнёс он, поднимаясь во весь свой немалый рост. — Моя супруга, как вы все изволили заметить, сегодня чрезвычайно бледна и совершенно не переносит запах табака. Вынужден покинуть ваше приятное общество на пару минут.

Леди Джейн едва заметно, одними ресницами, дрогнула, провожая его взглядом. Маска фарфоровой куклы застыла на её лице, но в глубине серых глаз вспыхнул отчаянный, дикий огонь. Она знала: Кристи пошёл убивать. Или быть убитым.

Адмирал Грейвс, чьи глаза маслянисто блестели от выпитого шампанского и собственной спеси, воспринял этот жест однозначно. Старый хищник почуял, что загнанный в угол капитан пытается огрызаться. Это было тайное, безупречно разыгранное приглашение к дуэли тет-а-тет — без лишних ушей кучингских чиновников. Грейвс, уверенный в своей абсолютной неприкосновенности на этом острове, лишь снисходительно ухмыльнулся. Ему не терпелось лично раздавить эту офицерскую гниду, посмевшую присвоить его любимую изысканную вещь.

— Что ж, Хейл, — адмирал тяжело поднялся, опираясь на свою трость. — Пожалуй, я составлю вам компанию. Свежий морской воздух и хорошая сигара — лучшее завершение этого... изысканного вечера. Господа, не скучайте, мы скоро вернёмся.

Свита проводила их пьяными улыбками, а музыка флейт позади сделалась ещё громче, накрывая шатёр тягучей звуковой завесой.

Они отошли метров на тридцать, спустившись по каменистой тропинке ближе к кромке замершей, оловянной воды, туда, где дикие орхидеи смыкались плотной, душной стеной. Здесь царил зловещий полумрак, нарушаемый лишь алым огоньком сигары Кристофера. Штиль стоял такой, что дым не рассеивался, а неподвижным саваном повисал между деревьями.

Грейвс остановился, заложив руки за спину и глядя на капитана свысока, несмотря на разницу в росте.

— Ну же, Хейл, — неторопливо выговорил адмирал, и его голос потерял всю светскую фальшь, став сухим и ядовитым, как змеиный укус. — К чему эта пантомима? Мы одни. Ваша нелепая комедия с «женитьбой» затянулась. Вы ведь понимаете, что завтра на рассвете мою маленькую Ли-Ха доставят прямо в каюту флагмана?

Кристофера передернуло, словно от прямого удара в челюсть. Внутри всё похолодело, а потом вскипело удушливой, чёрной яростью. Уже прознал. Уже все вынюхал, морской гад! Этот выживший из ума старый сатана, не выходя из своего адмиралтейского кабинета, сумел дотянуться до самых потаённых углов кучингского порта. Он не просто искал беглую «Балеринку» — он потрошил портовые слухи, спускал своих ищеек в опиумные притоны, пока не наткнулся на это имя. Ли-Ха. Романтичный вариант опиума. Сладкий выдох перед тем, как уснуть.

Грейвс произнес это своими старыми, сухими губами, оскверняя единственное, что было у Джея своего — его тайное имя, его невидимую свободу.

— Вы так удивлены, капитан? — Грейвс тихо, зловеще рассмеялся, заметив, как дернулся мускул на лице Хейла. Он сделал шаг вперёд, легонько постукивая тростью по камням. — Вы думали, что спрятали его в юбки и этого достаточно? Джастин для меня всегда был прозрачным. Кто дал ему фамилию Райли? Кто обучил всему, чем этот маленький предатель вас сейчас так радует? За чей счёт вы развлекаетесь, Хейл? Я знаю каждый его вдох. Я знаю, как он пахнет, когда боится или чем-то терзается – солью, верно? И знаю, какие имена он берет, когда пытается играть в самостоятельность. Всегда на «Джей», верно? Интересно было бы взглянуть на реестры «Эсперансы», кем он был записан в этот раз? Жаль, что все документы отправились к Нептуну... ну, ничего, я вполне могу изучить их в Портсмуте. А вы... Вы пригрели на груди змею, Хейл. Но эта змея принадлежит моему террариуму.

Адмирал победно улыбнулся, уверенный, что сломает Кристофера. Он повернулся к морю, подставляя лицо душному ночному воздуху, и вальяжно подставил спину. Он всё ещё думал, что полностью контролирует эту занятную партию.

— А вас, капитан... вас ждёт трибунал за укрывательство беглого каторжника и измену короне. Вы проиграли. Сложите оружие и избавьте меня от скуки!

Кристофер медленно опустил сигару. Рука больше не дрожала. Он прекрасно понимал, что слова эти — чушь, никакого трибунала не будет и в помине! Грязное слово «содомия» ляжет жирным пятном на саму систему, разговор ведь вовсе не об осквернённом мундире одного капитана, а обо всём имени Королевского флота! Объявить Джея каторжником а Кристофера укрывателем — равно расписаться в том, что флот признаёт саму возможность тяжкого и грязного греха под своим началом! И тогда Адмирал обязан будет показательно отдать на растерзание свою любимую игрушку, а Джей ему в отместку открыто во всём сознается и опорочит высокое имя Гревса! Ну уж нет, если виселица и будет, то на самом деле — она будет здесь, на первом попавшемся дереве, без лишних глаз и разговоров. Но Адмирал так зажрался, так высоко залез, что уверовал в собственную святость и бессмертие! Для него Кристофер — лишь пешка, жалкая фигурка на доске, которую легко смахнуть одним лишь взглядом. Старик Грейвс даже не взял с собой охрану для этого разговора... адская самоуверенность победителя во всем, прикрытого Короной.

Кристофер смотрел на эту скучающую, лениво обращённую к сонному морю рожу, и лицо его хищно застыло как у боевого командира, который только что зафиксировал цель. Он уже видел, как за спиной адмирала, прямо из чёрных зарослей орхидей, без единого шороха соткались две малайские тени. В их руках тускло блеснули длинные, изогнутые ножи-керисы.

— Вы совершили одну ошибку, сэр Чарльз, — тихо, почти ласково проговорил Кристофер, делая шаг к нему. — Вы вынюхали его портовое имя. Но вы так и не поняли, что за этим именем стоит вся эта чёртова земля. И сегодня она пришла за вами.

— Чанду, — тихо, почти нежно выдохнул на самое ухо адмирала гибкий смуглый парень, соткавшийся из ночной темноты.

Грейвс не успел даже открыть рот, чтобы вскрикнуть. Тонкая, прочная шёлковая удавка с мягким змеиным шуршанием захлестнулась на его холёной, морщинистой шее. Малаец действовал с отточеной, профессиональной ловкостью: он упёрся коленом в поясницу старика, намертво блокируя движения, и резко потянул концы шнура на себя.

Адмирал забился, в жуткой, беззвучной агонии. Золочёные эполеты судорожно дергались, пальцы в перстнях слепо царапали воздух, пытаясь ухватиться за горло, а трость со слоновой костью с глухим стуком покатилась по прибрежным камням прямо к сапогам капитана. Прекрасное, будорожащее зрелище для единственного созерцателя — Кристофера. Морской гад хрипел, его сытая багровая морда в темноте стремительно наливалась синевой, но смуглый хрупкий парень держал его железной, мёртвой хваткой, не позволяя издать ни единого громкого звука, способного долететь до шумного шатра.

Штиль вокруг стоял абсолютный. Только приторно пахли придавленные орхидеи да шуршал песок под каблуками бьющегося в агонии палача.

Все было кончено за какую-то минуту. Тело сэра Чарльза Грейвса обмякло, превратившись в тяжёлый, бесформенный мешок в испачканном белом мундире, и малаец аккуратно, без лишнего шума опустил труп на землю. Освободив руки, убийца распрямился. Он аккуратно смотал удавку, спрятал её в складки своей простой одежды и... учтиво улыбнулся Кристоферу. Страшная в своей светской лёгкости улыбка,  без тени жестокости, злобы или торжества — только простое, леденящее душу спокойствие. Он улыбался Хейлу точно так, как умел сам Джей — легко, изящно, безупречно вежливо. Как будто они только что обсудили погоду или сорт китайского чая, а не придушили лорда Адмиралтейства в малайских зарослях.

Кристофер медленно перевёл дыхание, глядя на лежащего у ног мертвеца, чьи открытые, стеклянные глаза теперь безмозгло таращились в антрацитовое полотно небо. Божество портовых теней забрало своё подношение.

А затем их обступила толпа. Из густых, душных зарослей, точно из самой ночной утробы Борнео, бесшумно выросли десятки разномастных людей. Здесь были все низы Кучинга: скуластые китайцы в пропотевших куртках, поджарые малайцы с обнажёнными керисами и даже беглые англичане — дезертиры со шрамами на лицах, которых «белый мир» давно списал в утиль. Они мгновенно закричали, зашумели, поднимая невообразимый, дикий гвалт. Театр смерти начинал свою пьесу под названием «Нападение пиратов».

Посреди этого спланированного хаоса Кристофер стоял, тяжело дыша, и криво, хищно улыбался над телом поверженного гада. Прямо перед ним гибкий смуглый убийца продолжал свой церемониальный танец: он учтиво, куртуазно кланялся капитану, плавно ведя рукой, словно благодарил за изысканный танец в светской зале.

В шатре, услышав этот внезапный рёв и крики, испуганная публика забилась в истерике. Дамы визжали, чиновники в панике роняли бокалы с шампанским — реагировать на этот кошмар, кроме этой пьяной, безоружной толпы, было некому. Вся охрана Адмирала уже была мертва.

В это же время у кромки замершего моря кипела другая, деловито-мрачная работа. Портовые тени деловито стаскивали к воде тела убитой свиты и гвардейцев Грейвса. Их раскладывали на песке в строгом, продуманном порядке, превращая берег в жуткую мозаику подлинного побоища. Люди Чанду действовали как искусные мясники и декораторы одновременно: уже мёртвым солдатам они хладнокровно наносили глубокие, рваные «боевые» раны, рубили одежду малайскими ножами и щедро заливали песок кровью.

Все обставлялось чисто, ясно и безупречно для будущего трибунала. Никаких следов шелковых удавок. Никакого изысканного яда. Только яростный, кровавый налёт речных пиратов на беззащитный пикник высокопоставленных господ. И ничего другого. Смуглый убийца подошёл к Кристоферу почти вплотную. В его тёмных, глубоких глазах тлело ясное, профессиональное понимание. Он посмотрел капитану прямо в глаза, словно безмолвно спрашивая: «Готов, мистер?» Кристофер заставил себя не отводить взгляда. Он набрал в лёгкие побольше душного ночного воздуха и крепко, до хруста в челюсти, сжал зубами толстую бамбуковую палочку, которую пират вежливо протянул ему. Капитан Хейл, боевой офицер, привыкший отдавать приказы, сейчас добровольно и доверчиво отдавал свою жизнь в руки портового убийцы.

«Ради Джея... ради Джельсомино!» — подумал он, и мысленно коснулся тёмной родинки у пухлых губ сирены...

Малаец едва заметно, с искренним сочувствием качнул головой.

На крошечный миг Кристофер снова ощутил себя в каюте «Эсперансы», со срезанной прядью чистого китайского полночного шёлка в руках...

А в следующее мгновение мир для Кристофера взорвался. Пират с силой вогнал ему острое лезвие кериса прямо под ребра. Чудовищно больно. До белых вспышек в глазах, до глухого, утробного мычания, которое застряло в зажатой зубами деревяшке. Но убийца действовал с хирургической, ювелирной точностью. Он провернул нож аккуратно, дважды, имитируя хаотичные удары в яростной схватке, а затем быстрым, скользящим движением глубоко распорол Кристоферу плечо, пуская горячую кровь по парадному мундиру.

Капитан терпел, из последних сил удерживая сознание и не пытаясь защищаться. Его тело горело, лёгкие будто затапливало жидким огнём, но его офицерский разум оставался чист. Он знал: этот портовый хирург делает свою работу безупречно. Нож прошёл точно по миллиметровому маршруту, оставленному для него опытом сотен портовых драк — глубоко, с обильным кровотечением для будущих следователей Адмиралтейства, но без разрыва крупных артерий или жизненно важных органов.

Когда пират резко выдернул окровавленный клинок, Кристофер покачнулся. Из его рта выпала искусанная, покрытая кровавой пеной палочка. Он падал на песок, прямо рядом с остывающим телом адмирала Грейвса, зная, что их грандиозный, безумный спектакль получил своего главного, «чудом выжившего» свидетеля.

Одна из девушек бесшумно вынырнула из колышущейся ночной темноты. Её полуобнажённое тело, покрытое каплями пота, блеснуло в свете угасающих факелов. Она скользнула к Кристоферу, истекающему мучительным стоном на кровавом песке, и протянула ему охапку широких, мясистых зелёных листьев какого-то местного целебного растения, сорванных прямо в джунглях.

Хейл, превозмогая слепую, удушающую боль, благодарно кивнул. Руки слушались плохо, пальцы скользили, но он сумел зажать рану под рёбрами, прочно затыкая порванную плоть жёсткой зеленью, чтобы остановить фонтанирующую кровь. Холодный сок листьев обжёг рану, смешиваясь с его собственной горячей кровью и грязным песком Борнео.

Кристофер завалился на бок, тяжело и хрипло дыша. Сквозь полузакрытые веки он видел, как толпа портовых теней начала стремительно растворяться в джунглях, унося с собой трофеи и оружие. Спектакль был завершен, декорации расставлены идеально.

Уходя в глубь острова, малайцы и китайцы оборачивались на него. Его провожали взгляды ночных пантер и юрких, смертоносных змей — диких, безжалостных существ, которые только что переписали судьбу Британской Империи на этом клочке суши. Они могли сожрать его, но вместо этого подарили свободу. Им обоим. Кристоферу Хейлу и его Ли-Ха. Тёмный бог ночных джунглей напился крови, принял жертвы и теперь джунгли Кучинга забирали своих детей обратно в темноту.

Вскоре тишину прибрежных зарослей разорвал топот десятков ног, крики и неровный свет факелов. На берег выбежали перепуганные слуги и личная охрана самых важных гостей, наконец-то решившиеся покинуть разгромленный шатёр.

Картина, отрывшаяся им в полумраке, не оставляла сомнений: безжизненное тело лорда адмирала Грейвса в залитом кровью мундире и распластанный на песке капитан Хейл, до последнего защищавший своего командира. Кристофер лежал, судорожно зажимая рану под рёбрами, сквозь его пальцы хлестала багровая кровь, смешиваясь со скомканными зелёными листьями.

И тут сквозь кольцо охраны, с треском разрывая шёлковые юбки о прибрежные камни, прорвалась Леди Джейн. Ее фарфоровое лицо заливали слёзы — безудержные, отчаянные, льющие непрерывным потоком. Она рухнула на колени прямо в окровавленный песок, пачкая подол, и вцепилась в плечо Кристофера своими тонкими пальцами в лайковых перчатках. Для кучингского общества и испуганных гостей эти слёзы были вполне понятны: молодая, хрупкая женщина только что едва не потеряла мужа в жуткой пиратской бойне и сошла с ума от ужаса.

Но Кристофер, глядя на неё сквозь застилающий глаза кровавый туман, знал истинную цену этих слёз. То были слёзы избавления, слёзы сирены, с которого только что навсегда сняли невидимые кандалы. Под густым слоем лавандовой пудры и розовой помады на него смотрел его Ли-Ха, который прощался со своим многолетним палачом.

Кристофер попытался слабо улыбнуться одними губами, давая понять, что он жив и хирургический надрез сделан верно. Но силы стремительно покидали его. Белые вспышки перед глазами сменились глухой, тяжёлой темнотой, и капитан, наконец, позволил себе потерять сознание, засыпая на руках у своей безупречной леди.

— Gelsomino... mio... — едва сумел прошептать он, совершенно не зная, будет ли у них ещё возможность сказать друг другу хотя бы одно-единственное слово. Не были ли эти слова последними в его не такой уж долгой жизни... Он ощутил, как срезанная прядь полночного шёлка выскальзывает из рук и рассыпается сияющими звездочками фосфорецирующего южного океана и исчезает, исчезает вместе с ним во тьме.