ГЛАВА 28
Ходы Кульфьельда были темными и жуткими. Паутина тянулась под потолком, а стены и пол были влажными и скользкими. Во многих местах камни покрывали слизистые водоросли, которые излучали слабый свет, так что можно было заметить странные ползущие тени, исчезающие в темных трещинах и углах. Тут и там лежали кости и пустые черепа. В некоторых местах горели магические факелы с вечным светом – их установили дворфы, когда строили эти ходы. Но одинокий свет факелов только делал мрак еще темнее, а тени – еще более угрожающими.
Хоннинг снял со стены факел и пошел через лабиринт узких проходов, которые то тут, то там расширялись в пещеры и гроты. Он был насквозь мокрый, грязный и измученный после тяжелого пути из леса троллей к Кульфьельду, но это его не останавливало. Он хотел только найти Анемону.
Все глубже и глубже он пробирался в гору. Буря заставляла ветер выть и свистеть в коридорах, а иногда снаружи доносился слабый грохот, когда молнии ударяли над лесом. Летучие мыши внезапно вылетали из темноты и проносились над головой – и тут же исчезали. Но ничто не могло напугать Хоннинга.
Мальчик пробирался вниз по узкому, крутому проходу. Он не был выложен гладким камнем, как другие коридоры – здесь было полно больших камней, и идти было почти невозможно. Проход вел в огромную пещеру глубоко под основанием Кульфьельда. Пещера была настолько большой, что свет факела не доставал ни до потолка, ни до противоположной стены. Все дно грота покрывало бездонное озеро.
Здесь Хоннинг уже не слышал ни шума бури, ни свиста ветра в коридорах. Стояла тишина – но все же не совсем. С влажных уступов вода капала в озеро. Иногда в темноте раздавался всплеск, будто рыба била хвостом по его поверхности. Немного позже Хоннинг увидел, как странная бледная рыбешка скользнула в воде мимо его ног – и тут же исчезла.
За пределами свечения факела он мог различить и других существ в озере и на каменных стенах – странные, слизистые фигуры, у которых, возможно, даже не было имен. Где-то в глубине пещеры раздавался звук, который Хоннинг почти не замечал, но все же постоянно ощущал. Слабый глубокий гул, который поднимался и опускался, поднимался и опускался – почти так, будто сама гора дышала.
Анемоны в пещере не было.
Хоннинг наклонился над бездонным озером и поднял факел повыше, чтобы посмотреть, нет ли Анемоны в воде. Он знал, что она умеет плавать. Но единственное, что парень увидел, было его собственным отражением в черной гладкой поверхности воды. Он, откровенно говоря, никогда внимательно не рассматривал самого себя. И правда – мальчик был больше похож на Анемону, чем на своих друзей-троллей. Ясные глаза, маленький нос, круглые уши… Что могла означать эта схожесть? Разве он не тролль? Но Троллемама всегда говорила, что Хоннинг самый замечательный тролльчонок на свете… Неужели она солгала? Или, может быть, она сказала это только для того, чтобы он был счастлив (а счастливым он действительно всегда был)? Значит, возможно, Хоннинг вовсе не тролль. Может быть, он такой же, как Анемона. Может быть, он…
Ему пришлось снова посмотреть на свое отражение. Рыжие кудрявые волосы, ясные голубые глаза… но что это? Неужели у него теперь две головы? Хоннинг широко раскрыл глаза, потому что в воде, рядом с его собственным лицом, появилось еще одно.
Хоннинг резко обернулся – там стоял Подменыш. Он тоже держал в руке факел, и его испуганное выражение лица медленно сменялось растерянностью. Два мальчика долго стояли и смотрели друг на друга. Стояла полная тишина, будто все живое в этот момент затаило дыхание – да, даже гулкий пульс горы стих.
– Н-но… ты же… я? – вдруг прошептал удивленный Хоннинг. – И я…
Улыбка понимания медленно появилась на лице Хоннинга. Подменыш же ничего не понимал. Мысли мчались у него в голове быстрее, чем он успевал их обдумывать. Его лоб покрылся глубокими морщинами.
– Девочка…? – наконец сказал он, потому что это была единственная мысль, за которую Подменыш мог удержаться.
– Анемона! – воскликнул Хоннинг. – Ты пришел помочь мне освободить Анемону? Это хорошо, потому что одному мне это будет трудно сделать. А лучшая помощь – это помощь от самого себя, так что хорошо, что ты – это я!
Хоннинг рассмеялся, и его смех прокатился над бездонным озером. Это был первый раз, когда Кульфьельд услышал такой радостный звук.