С нашего последнего разговора прошло четыре дня. За это время успели вернуться родители и Адам с Клэр. 

Адам устроил мне допрос с пристрастием, что же произошло между мной и Изи, отчего я сама не своя, а он не отвечает ни на чьи звонки и отмахивается от семьи лишь скупыми сообщениями. Однако я оказалась крепким орешком и не раскололась. Я доверяла друзьям, но пока не готова была делиться тем, в чем сама толком не разобралась. 

Я любила Изи, и это чувство за последний месяц лишь усилилось. Но вместе с любовью выросла и моя обида. Осознание того, что Изи все знал и даже не пытался поговорить что-то сломало во мне, и теперь я боялась довериться ему. 

Зато пережитый опыт придал мне храбрости в другом. Я так боялась признаться Изи в чувствах, сделать первый шаг, что из-за этого страха потеряла два года, которые могли бы стать для меня самыми счастливыми. Что если неуверенность и страх лишают меня возможностей и перспектив и в других сферах жизни? 

Так я решилась признаться родителям в своем главном увлечении. 

Реакцию папы на то, что его дочь, цитирую, “переняла его перо”, нужно было видеть. Он сорвался с места, обнял меня до хруста в ребрах и кружил по комнате с такой радостью, будто я получила нобелевскую премию в сфере литературы. 

– Пап, боюсь, ты радуешься раньше времени, – смущенно пробормотала я, когда он выпустил меня из объятий, – вдруг я плохой писатель, ты же еще не читал мои рукописи. 

Зато я читал твои школьные эссе по литературе и давно заметил в тебе потенциал. – Уверенно заявил папа. – Просто я всегда думал, что тебе это неинтересно, что ты хочешь стать иллюстратором комиксов. 

– Мне нравится рисовать, и когда говорила, что хочу поработать иллюстратором обложек, я не врала. Но писать люблю больше. 

– Тогда почему ты скрывала это от всех?

– Я до сих пор считаю, что мои работы не стоят чужого внимания. Особенно в сравнении с твоими книгами. 

Папа мягко улыбнулся. 

– Рокс, ты ведь не считаешь себя лучшей художницей? 

– Нет. 

– Почему тогда не боишься показывать свои работы? 

Я неуверенно пожала плечами.

– Потому что знаю, что я и не худший художник. 

– Так и с книгами. Уверен, что они у тебя не самые худшие. Но если все таки решишься открыть свое увлечение миру, то должна быть готова не только к хвалебным отзывам на гудридс. 

Папа весело подмигнул. 

– Тебе легко говорить, ты никогда не реагировал на критику остро. А мне страшно. 

– Не реагировал? – В комнату вошла мама, – Твой отец чуть не впал в депрессию когда получил самый первый негативный отзыв. 

Папа закатил глаза, а мама, приблизившись, обняла его со спины и поцеловала в макушку. 

– Серьезно? – с недоверием спросила я. 

– Да, – мама довольно улыбнулась, – Даже собирался переписать всю книгу в угоду одному недовольному читателю. 

На щеках папы выступил румянец. 

– Ты преувеличиваешь, – проворчал он, – я просто растерялся, но быстро пришел в себя. 

– Да, после того как я привела тебя в чувство. – Мама потрепала его по волосам и вновь обратилась ко мне, – Но, в целом, он прав. Нельзя прятаться от мира из-за страха критики. Так ты никогда ничему не научишься, а потом будешь жалеть об упущенных возможностях. 

Своей поддержкой родители вселили в меня надежду. Я пообещала отцу, что дам почитать свою последнюю рукопись, а сама мысленно помолилась, чтобы ему и правда понравилось. 

Когда они ушли, я легла на кровать и вытащила из кармана телефон. В груди вновь заныло знакомое чувство. 

Тоска. 

Я скучала по Изи, но он не выходил на связь, а писать первой я не собиралась. Достаточно с меня инициатив. 

Телефон в руках завибрировал, и на экране появилось фото Райнера. 

Странно. В Лондоне сейчас было очень поздно, да и мы разговаривали два дня назад. Я ответила на вызов. 

– Привет, сестренка, – Райнер помахал мне рукой. Он сидел в полутемной комнате, а позади него виднелся книжный стеллаж. 

– Привет, у вас глубокая ночь, что-то случилось? Почему так поздно звонишь? 

Райнер поморщился, как будто его мучает зубная боль, а потом обреченным тоном заговорил. 

– Терпеть не могу это дерьмо, но я звоню чтобы поговорить о ваших отношениях с Изи. 

Я так резко вдохнула, что подавилась слюной и закашлялась. 

– Нет у нас никаких отношений! – пискляво возмутилась я, а сама почувствовала жар, приливший к лицу, потому что разум тут же подсунул воспоминания о нашей совместной ночи. 

– Рокс, ты, наверное, забыла, но мы с Изи лучшие друзья. Я знаю, что ты была его Роуз. 

Так. Это уже несмешно. Кто еще знает? Наши бабушки и дедушки? Троюродная кузина из Бостона? Директор школы, в которой мы учились?

– Откуда… 

– Рокс, знаешь, что я сделал, когда Изи сказал мне, что девушка с бала-маскарада, с которой он целовался за кулисами, это ты? 

– Что? 

Выражение лица Райнера посуровело, а во взгляде появилась отчужденность. 

– Я ударил его. Впервые в жизни. А потом пригрозил, что убью если он приблизится к тебе.

Он тяжело вздохнул, а мне стало не по себе. Я вспомнила, как Изи как-то обмолвился, что получил от него по лицу, но тогда я даже предположить не могла, что это из-за меня. 

– Мы после этого не разговаривали две недели, – продолжил Райнер, – вернее я игнорировал Изи, когда он пытался со мной поговорить. Дело в том, Рокс, что мы с тобой слишком похожи. 

– Не понимаю, о чем ты, – пробормотала я, и Райнер скептически  выгнул бровь, будто спрашивая: “Да ну?”

– Мы оба делаем поспешные выводы, а потом из-за своей гордости не хотим признавать собственные ошибки. Я не хотел слушать друга, потому что был уверен, что он воспользовался тобой, что для него это все было игрой. Но потом, когда я остыл, мы все таки поговорили по душам, и я понял. Рокс, – Райнер приблизил лицо к камере, – Изи любит тебя. 

– Если любит то почему сам мне об это не сказал? 

– Потому что боялся. – Сказал он таким тоном, будто это было очевидно, а я несмышленная дурочка. – Вспомни, как ты всюду таскалась со тем парнем. Тим, кажется.  Ты забыла, как я включил режим чрезмерно опекающего брата и расспрашивал тебя о нем? Я пытался прощупать почву ради Изи. 

Я устало прикрыла глаза. 

В воспоминаниях сразу всплыл тот день, когда Райнер и Изи играли в гостиной в приставку, а я носилась по всему дому, потому что опаздывала на свидание с Тимом. Райнер вдруг прицепился ко мне с расспросами: “Этот паренек носится за тобой всюду точно верный пес за хозяйкой, обычно девчонки держат таких во френдзоне или в качестве запасного варианта. А кто он для тебя? Имей в виду, если не знаешь, как отшить его без лишней драмы, с ним могу поговорить я”. 

Я тогда пустила в ход все свое актерское мастерство, которое получила за годы участия в театральном кружке в средней школе. Я устроила истерику Райнеру, что из-за его чрезмерной опеки от меня шарахаются парни, а Тим единственный, кому хватило смелости подойти ко мне, и я никогда не прощу Райнера, если он вмешается в наши отношения. 

Если бы я сказала брату о своей якобы любви к Тиму открыто, это выглядело бы очень не правдоподобно. А своей гневной тирадой я сумела убедить и брата, и его лучшего друга, что у нас с Тимом все серьезно. 

– Тогда ты убедила в своих чувствах нас обоих, – подтвердил Райнер мои мысли. 

– Я рассталась с Тимом весной, – не желая сдаваться, проворчала я. 

– Весной Изи сдавал экзамены, потом готовился к фестивалю с группой, потом целый год ездил по гастролям. – Райнер говорил это и загибал пальцы. – А еще этот олух таким образом наказывал себя. Он считал, что раз облажался, раз ты не дала ему шанс оправдаться, значит он не заслуживает твое прощение. 

– Почему ты защищаешь его, когда твоя родная сестра – я? 

Райнер раздраженно цокнул и, приблизив пальцы к фронтальной камере сымитировал щелбан. 

– Я не защищаю никого из вас, вы оба придурки. Просто не хочу чтобы близкие мне люди страдали из-за собственной глупости, поэтому пытаюсь вас обоих вразумить. Вам нужно оставить прошлые обиды и начать все заново. 

Я подозрительно нахмурилась. 

– А как вообще ты узнал, что мы с Изи вновь… – я поморщилась, не зная, как назвать наши короткие отношения родному брату. А еще ужаснулась от мысли, что Райнер знает о том, что мы переспали. 

– Послушал его новую песню, сложил два и два и сам выпытал у него всю правду. 

– Какую новую песню? – мои брови поползли вверх от удивления. 

Райнер нахмурился. 

– Ты что, не заходила в нексус? 

– Я не следила за его блогом последние дни, – я насупилась.

Не хватало мне, как отчаянная фанатка сталкерить его в то время, как он мне даже не написал ни разу. 

Брат закатила глаза и отвесил мне еще один виртуальный щелбан. 

– Загляни на его страницу, Рокс, и ты все поймешь. 

Он попрощался со мной беспардонным громким зевком и завершил звонок. 

С гулким биением сердца, я зашла на страницу Изи и увидела у него новое видео. К посту не было никакой подписи (я так и не научила этого болвана нормальному ведению блога), а комментарии и вовсе были закрыто. Однако за несколько часов пост уже набрал триста тысяч просмотров. У меня задрожали пальцы от волнения, поэтому наушники удалось надеть не с первого раза. 

На видео Изи, одетый в простую черную футболку, сидел в помещении, очень похожем на звукозаписывающую студию. В руках он держал гитару и не обращал никакого внимания на камеру. Словно и забыл вовсе, что идет запись. 

Первые несколько секунд он сидел неподвижно, лишь задумчиво водил языком по шраму с внутренней стороне щеки, а потом заиграл. 

Я слушала песню, как завороженная, и не могла даже дышать. Ласкающий слух бархатный голос Изи гипнотизировал меня, вводил в транс, но мое сердце разорвали в клочья, а потом собрали по кусочкам слова. 

“Моя любовь не Титаник,

Она безбрежный океан,

Холодный и безмолвный. 

Твоя любовь не Айсберг. 

Она тихая теплая ночь,

Усмиряющая штормы. 

Мы далеки друг от друга,

Как океан и небо, 

Но каждую ночь в водной глади

Отражается лунный свет и Млечный Путь. 

Мы далеки друг от друга,

Как океан и небо, 

Но лишь в твоих глазах я вижу 

Отражение своей души”. 

Когда стихли последние аккорды, Изи наконец посмотрел прямо в камеру, отчего у меня из груди вырвался судорожный вздох, и сказал:

– Помнишь, ты спросила, любил ли я когда-то? – он приподнял уголок рта в привычной кривой улыбке, – Это был мой ответ, Рокс.