Тишина после бури была не менее оглушительной, чем сама буря. Тело Ци Юня
лежало на грубом плаще, разостланном на каменном полу пещеры, и каждое его
дыхание казалось слишком громким в этой новой, хрупкой реальности. Физическое
пламя угасло, оставив после себя ломоту в костях, стыд, въевшийся под кожу, и
странную, пронзительную ясность. Он смотрел на низкий свод, по которому
струились фосфоресцирующие прожилки, и его мысли, больше не гонимые инстинктом,
тихо возвращались к истокам.

Он вспомнил первую встречу в дверях каюты. Взгляд в тесной столовой
«Летучего Лотоса». Их взгляды скрестились на мгновение. В глазах альфы он
прочел тогда не влечение, а холодную оценку, почти раздражение. «Избалованный
аристократ», — вероятно, подумал он. А Ци Юнь увидел силу, которая его
напугала. Как же они ошибались.

Потом Зимний сад. Маленький купол с землей и живыми растениями, чудо на
стальном корабле. Они молча стояли там после одной из первых тренировок, глядя
на крошечные ростки. Тянь Цзян сказал тогда что-то о жизнестойкости. Ци Юнь не
ответил, но впервые почувствовал, что за броней помощника капитана скрывается
что-то глубокое, почти ранимое. Он рисовал потом в своем блокноте не сад, а
профиль Тянь Цзяна на фоне зелени, строгий и сосредоточенный.

Тянь Цзян, сидя у входа в пещеру и прислушиваясь к звукам снаружи, тоже
предавался воспоминаниям. Он видел Ци Юня. Сначала — хрупкую фигуру в темноте вент
каналов во время атаки пиратов. Его холодную решимость в глазах. Потом — его
руки, осторожные и точные, реставрирующие световую катушку в архиве. Нежность,
с которой он касался хрупких компонентов, контрастировала с грубой реальностью
их мира. Это была первая красота, не связанная с разрушением, которую Тянь Цзян
позволил себе заметить за долгие годы.

Он вспомнил их записки. Клочки бумаги, передаваемые через решетку
вентиляции. Безмолвный диалог. Их первый, настоящий.

Их творение — «Эхо Бездны». Момент в трюме, когда световая скульптура
ожила, залив все вокруг мерцающим синим сиянием. И они стояли рядом, плечом к
плечу, не как альфа и омега, а как соавторы. И тот миг перед ним, когда Тянь
Цзян прикоснулся лбом к его губам. Не поцелуй, а клятва. Признание в иной
форме. Самый нежный момент в его жизни, выкованной из мести и стали.

А потом — дверь. Та жуткая, оглушающая дверь заброшенного отсека. Голос Ци
Юня по ту сторону — то мучимый болью, то на удивление ясный. Их разговор сквозь
металл. Слова о свободе, о выборе, о том, что они — больше, чем их природа. «Почему
мы не занялись этим как все?» — спрашивал Ци Юнь. «Потому что мы — не
«все»», — отвечал он, прижимаясь лбом к холодной стали. В тот момент,
слушая его сдавленное дыхание, Тянь Цзян понял что-то важное. Он готов был
убить за этого человека. Но важнее — он был готов умереть, лишь бы
не стать для него насилием. Это было сильнее любого инстинкта гона.

— Воды почти нет, — голос Ци Юня прозвучал хрипло, но твердо. Он
приподнялся на локте. — Еды тоже.

Тянь Цзян обернулся. В тусклом свете пещеры лицо омеги было бледным, с
темными кругами под глазами, но взгляд был собранным. Он смотрел на него не как
на спасителя или альфу, а как на союзника. На единственного человека в этом
мире.

— Рану на твоем плече нужно промыть. Грязь везде, — добавил Ци Юнь.
— Сначала твои ноги, — отозвался Тянь Цзян. Лодыжки Ци Юня были содраны до
крови при бегстве из капсулы. — И твоя… спина.

Он не договорил. На спине Ци Юня остались следы — явные, свидетельство
недавней бури. Стыд снова, горячей волной, накатил на них обоих. Но на смену
ему пришло что-то иное. Неловкая, тяжелая ответственность.

Тянь Цзян встал, подошел, опустился на колени перед ним. Он достал
последнюю, почти пустую канистру с дистиллированной водой из аварийного запаса
капсулы и чистый, относительно, клочок ткани от своей рубашки.
— Дай, — сказал Ци Юнь тихо и взял ткань из его рук. Их пальцы соприкоснулись.
Не было искры влечения, лишь тихий разряд признания. Все, что было между ними —
, и уважение, и совместное творчество, и боль, и эта вынужденная близость —
сплелось в один плотный узел. Его нельзя было развязать. Можно было только
нести.
— Мы выберемся отсюда, — проговорил Тянь Цзян, глядя, как Ци Юнь осторожно
промокает раны на его собственном предплечье. Говорил он не для утешения. Это
был факт. План. Клятва. — Пещера — часть больших руин. Они тянутся вдоль
основания Столба. Если здесь строили, значит, была вода. Была жизнь.
— А если это были не люди? — спросил Ци Юнь, не поднимая глаз.
— Тогда нам придется договариваться с призраками, — в голосе Тянь Цзяна на миг
мелькнула тень былой, сухой иронии.

Они делились последними глотками воды. Действовали молча, экономя силы.
Тянь Цзян помог ему встать. Больно было каждому движению, но они опирались друг
на друга — буквально. И в этом физическом доверии было больше близости, чем в
недавнем слиянии.

Они двинулись вглубь пещеры, превращавшейся в рукотворный тоннель. Стены
были покрыты стершимися барельефами, изображавшими не людей, а нечто угловатое,
техно органическое. Воздух становился холоднее и влажнее. Надежда, острая и
болезненная, начала стучаться в их сердца.

После нескольких часов медленного, мучительного продвижения, тоннель вывел
их к обрыву. Перед ними открывался гигантский подземный грот, слабо освещенный
теми же фосфоресцирующими грибами. И в центре его, уходящее в черноту, лежало
озеро неподвижной, черной воды. От него веяло запахом камня и древностью.

А на дальнем «берегу» этого подземного моря, у самой кромки воды, горели
огни. Не фосфоресцирующие, а теплые, желтые точки — факелы или лампы. И
виднелись смутные очертания примитивных построек: хижины из темного камня и
обломков металла, натянутых тентов. Поселение.

Ци Юнь замер, затаив дыхание. Тянь Цзян инстинктивно шагнул вперед,
заслоняя его собой одной рукой. Его альфа-инстинкты, лишенные теперь
сдерживающих препаратов, зашумели тревогой. Чужая территория. Угроза.
Защитить.

Он посмотрел на Ци Юня. Тот встретил его взгляд. В его глазах не было
страха, лишь та же ясная решимость. Они оба понимали. Это не спасение. Это
новая неизвестность. Возможно, новая ловушка.

«Летучий Лотос» был далеко. Весь мир был против них. Но они были вместе. И
в тишине их сердец, неозвученная, но непреложная, билась одна и та же истина.
Она не нуждалась в словах. Она была в каждом совместном воспоминании, в каждом
взгляде, в каждой молчаливой жертве. Это была любовь. Не та, о которой пишут в
романах, а та, что рождается в побегах, в борьбе со своей сутью, в общем стыде
и в обещании, данном шепотом сквозь дверь.

— Осторожно, — тихо сказал Тянь Цзян, его голос был низким и твердым. —
Держись позади меня.
— А ты …, — так же тихо ответил Ци Юнь. — Не лезь напролом. Помни, мы… мы ищем
путь, а не войну.

Они начали медленный спуск по крутому склону к черной воде, к огням на том
берегу. Их тени, слившиеся в одну, колебались на стенах древнего грота. Они шли
навстречу новой главе своего бегства, неся на своих плечах тяжесть прошлого и
хрупкую, только что рожденную надежду на общее будущее.

Черное озеро встретило их запахом влажного камня и древней соли. Вода была
неподвижна, как зеркало из обсидиана, и казалось, что в ее глубинах отражается
не потолок грота, а бесконечное звездное небо, которого здесь не могло быть. Ци
Юнь, держась за плечо Тянь Цзяна, чувствовал, как каждый шаг по скользким
камням отзывается болью в исцарапанных ступнях, но не останавливался. Они оба
знали: остановка — это смерть.

Огни на том берегу приближались медленно, словно издеваясь над их
изнеможением. Теплые, живые, они светили сквозь туманную дымку, поднимавшуюся
над водой, и казались единственным теплом в этом каменном царстве. По мере
приближения становились видны очертания хижин — приземистых, сложенных из
темного камня и обломков металла, с навесами из грубой ткани, пропитанной
чем-то, что отталкивало влагу. Между ними горели небольшие костры, и над ними,
казалось, витал запах жареной рыбы — такой обычный, такой земной, что у Ци Юня
закружилась голова.

Тянь Цзян напрягся, когда из полумрака выступила фигура. Но это был не воин
— старик, сгорбленный, с длинной седой бородой, в одеждах, сшитых из
разнородных лоскутов. В руках он держал палку, увенчанную слабо мерцающим
камнем — примитивный фонарь.

— Путники? — голос старца был хриплым, но в нем не слышалось враждебности.
Он переводил взгляд с одного на другого, и его выцветшие глаза вдруг
остановились на фигуре Ци Юня, прижавшейся к плечу Тянь Цзяна. — Или беглецы?

Тянь Цзян шагнул вперед, инстинктивно заслоняя собой омегу. Его плечи были
расправлены, челюсть сжата — даже в изнеможении он был готов к бою. Старик
усмехнулся краем рта.

— Не спеши, молодой альфа. Мы здесь не охотники. Мы — те, от кого охотники
отказались. Те, кого мир забыл.

— Вы здесь живете? — спросил Ци Юнь из-за плеча Тянь Цзяна. Голос его был
тихим, но чистым, и старик вздрогнул, услышав его.

— Живем, — он помолчал, всматриваясь в лицо омеги. — Ты… ты тот, за кем
идут. Я вижу. Твой запах… как цветущий персик среди пепла. Такие не рождаются в
этих местах. Таких ищут.

Тянь Цзян напрягся сильнее, его рука непроизвольно дернулась к поясу, где
больше не висело оружия.

— Не бойся, — старик поднял руку, и в его жесте было что-то умиротворяющее,
почти отеческое. — Мы не предадим. Мы все здесь когда-то были теми, кого
искали. Или теми, кто не захотел быть частью их мира. Идите. У нас есть вода.
Еда. Вы едва стоите.

Он развернулся и пошел вперед, не оборачиваясь, словно не сомневался, что
они последуют. Ци Юнь посмотрел на Тянь Цзяна. Тот нахмурился, но кивнул.
Выбора не было.

В поселении их встретили настороженными взглядами, но без открытой
враждебности. Люди — человек десять-двенадцать, мужчины и женщины, все в
возрасте, все с какими-то следами прошлого: шрамами, отсутствующими пальцами,
рубцами на лицах. Ни одного ребенка. Ни одного молодого лица, кроме них самих.
Старик, которого звали Вэй Ши, провел их к большому костру в центре, усадил на
грубые скамьи, и перед ними появилась еда — простая, горячая: уха из рыбы,
каких-то корнеплодов, запеченных в золе, лепешки из грубой муки, пахнущей
дымом.

Ци Юнь взял миску дрожащими руками. Первый глоток обжег губы, но он не мог
остановиться. Тянь Цзян ел медленнее, не отрывая взгляда от людей вокруг,
фиксируя каждый жест, каждый взгляд. Его инстинкты, обостренные отсутствием
ингибиторов, работали на пределе.

— Твой спутник… он заботится о тебе, как дракон о последнем яйце в гнезде,
— заметил Вэй Ши, глядя на Тянь Цзяна с легкой усмешкой. — Не видел такой
преданности уже много лет. Вы — пара?

Тянь Цзян замер. Его лицо окаменело. Ци Юнь опустил взгляд в миску.

— Мы… — начал было он, но Тянь Цзян опередил:

— Да.

Одно слово. Без колебаний. Сказанное с такой весомостью, будто он ронял
камень в черную воду. Ци Юнь почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом
забилось быстрее, сильнее, болезненнее. Он посмотрел на Тянь Цзяна. Тот не
отводил взгляда от старика, но его рука под столом нашла руку Ци Юня и сжала
ее. Для утверждения.

Старик кивнул, словно увидел что-то, что искал.
— Тогда берегите это. В этом мире мало что стоит того, чтобы его защищать. Но
друг друга — стоит.

После еды, когда силы начали возвращаться к ним медленными, осторожными
толчками, Вэй Ши отвел их в отдельную хижину на краю поселения. Маленькую, но
крепкую, с низким входом и очагом, в котором уже горел огонь. В углу стояла
лежанка, покрытая шкурами и грубой тканью. Рядом — большой глиняный чан с
водой, нагретой от очага.

— Воды много, — сказал старик, указывая на чан. — Мойте раны. Отдыхайте.
Утром поговорим о том, как вам идти дальше.

Он ушел, оставив их одних. Тишина опустилась на хижину — тяжелая, уютная,
полная невысказанных слов.

Тянь Цзян стоял у входа, глядя на закрывающуюся ткань, которой была
завешена дверь. Его челюсть была сжата, пальцы сжаты в кулаки. Он не понимал,
что с ним происходит. Каждый раз, когда кто-то из жителей смотрел на Ци Юня
дольше нескольких секунд, внутри него поднималась глухая, животная волна
ярости. Когда старик спросил, пара ли они, он едва не зарычал, прежде чем
ответить. И теперь, стоя здесь, он слышал за стеной шаги, голоса, и каждый звук
казался угрозой.

— Иди сюда, — голос Ци Юня был мягким, но настойчивым.

Тянь Цзян обернулся. Омега сидел на краю лежанки, снимая с себя порванную,
грязную одежду. Его движения были медленными, болезненными, но он не просил
помощи. Не жаловался. Просто делал то, что нужно. Свет очага падал на его
плечи, на ключицы, на тонкую линию шеи, и Тянь Цзян вдруг осознал, что смотрит,
затаив дыхание.

— Ты… — начал он и запнулся.

— Я моюсь, — спокойно сказал Ци Юнь. — Ты тоже мойся. Мы оба воняем.

В его голосе не было кокетства, только простая, усталая правда. И это
помогло. Тянь Цзян сделал шаг, потом другой, опустился рядом, взял из его рук
ткань.

— Дай я, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. — У тебя раны на
спине. Ты не дотянешься.

Ци Юнь не возражал. Он просто повернулся, подставляя спину, испещренную
следами — царапинами от камней, ссадинами от бегства, и теми, другими, что
остались после недавней бури. Тянь Цзян коснулся воды, смочил ткань, и начал
водить по его спине медленно, осторожно, словно боялся причинить боль. Каждое
движение было исполнено сосредоточенности, почти молитвенной. Он смывал грязь,
кровь, следы их побега, и в этом простом действии было что-то такое, что
заставляло сердце сжиматься.

Ци Юнь не двигался. Только его дыхание стало глубже, ровнее, и плечи
опустились, отпуская напряжение, которое он нес, казалось, целую вечность.

— Ты дрожишь, — заметил Тянь Цзян.

— Вода теплая, — ответил Ци Юнь. — Я просто… я просто расслабляюсь.

Это было неправдой. Он дрожал не от холода, а от прикосновений. От того,
как бережно эти жесткие, сильные руки касались его израненной кожи. От того,
что Тянь Цзян, этот воин, этот альфа, наследник уничтоженного престола, сейчас
сидел на коленях на грязном полу и мыл его, как самое драгоценное сокровище.

Когда он закончил, Ци Юнь взял ткань из его рук.
— Теперь ты, — сказал он.

Тянь Цзян хотел отказаться. Сказать, что его раны неважны, что он потерпит.
Но Ци Юнь уже опускался перед ним на колени, и его пальцы, все еще дрожащие,
уже касались края его разорванной рубахи. Он снял ее медленно, оголяя торс,
покрытый синяками, ссадинами, глубоким порезом на ребре, который так и не
затянулся. Ци Юнь начал мыть его с той же сосредоточенной осторожностью, с
какой он работал над световыми катушками в архиве «Летучего Лотоса». И в каждом
его прикосновении было что-то от того же трепета перед красотой, перед
хрупкостью.

Они молчали. И это молчание было полнее любых слов.

Когда оба были чисты, Ци Юнь вылил остатки воды на себя, смывая последнюю
грязь, и Тянь Цзян, прежде чем успел подумать, накинул на него сухую ткань,
найденную в углу. Слишком большую, не по размеру, но теплую.

— Ложись, — сказал он. — Я посторожу.

Ци Юнь посмотрел на него. В его взгляде было что-то, от чего Тянь Цзян
вдруг почувствовал себя обнаженным несмотря на то, что был одет.

— Ты тоже ляжешь, — сказал омега. Это был не вопрос.

— Я…

— Мы оба устали. Мы оба ранены. Мы оба нужны друг другу живыми. Ложись.

Тянь Цзян открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Он сел на край лежанки,
потом лег, чувствуя, как тело, наконец, отпускает напряжение. Ци Юнь лег рядом.
Между ними оставалось расстояние — ладонь, не больше. Но этого расстояния
хватало, чтобы чувствовать тепло другого тела.

Они лежали в тишине. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая на стены
танцующие тени. Где-то за стеной переговаривались жители, потом их голоса
стихли. Поселение погружалось в сон.

Ци Юнь повернул голову. Лицо Тянь Цзяна было в полумраке, его черты
смягчились, усталость стерла с них привычную жесткость. Он смотрел в потолок,
но его дыхание было неровным, и Ци Юнь знал — он не спит.

— Тянь Цзян, — прошептал он.

Альфа повернулся к нему. Их лица были так близко, что Ци Юнь чувствовал его
дыхание на своих губах.

— Спасибо, — сказал он. — За все.

Тянь Цзян медленно поднял руку и коснулся его щеки. Кончики пальцев были
шершавыми, сбитыми в боях, но касание было невесомым. Он провел большим пальцем
по скуле, по краю губ. Ци Юнь замер, чувствуя, как сердце бьется где-то в
горле.

— Ты… — начал Тянь Цзян, и его голос сел. Он никогда не умел говорить о
том, что внутри. Слова застревали, превращаясь в сталь и тишину. Но сейчас,
глядя в эти глаза — темные, глубокие, отражающие свет очага, — он понял, что
должен. Хотя бы что-то.

Но Ци Юнь опередил его.

Он наклонился вперед и коснулся губами его губ. Легко, почти невесомо. Как
в тот раз, в саду, только иначе. Не в порыве страсти, не в лихорадке
адреналина. А тихо, нежно.

Тянь Цзян ответил. Его рука скользнула на затылок Ци Юня, пальцы запутались
в еще влажных волосах, и он углубил поцелуй — медленно, бережно, как учатся
чему-то новому. Вкус его губ был горьковатым, пахло дымом и водой, и в этом
вкусе было что-то настоящее, не придуманное.

Они отстранились одновременно. Их лбы соприкоснулись.

— Ты даже не представляешь, — прошептал Тянь Цзян, и его голос дрогнул, —
как я… как сильно…

Он не договорил. Слова снова застряли в горле. Но Ци Юнь понял. Он
улыбнулся — впервые за долгое время, настоящей, тихой улыбкой — и прижался
ближе, утыкаясь носом в изгиб шеи Тянь Цзяна.

— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже.

Они лежали, прижавшись друг к другу, в тесной хижине на краю забытого
поселения, над черным озером под землей. Тянь Цзян обнимал его, чувствуя, как
медленно расслабляется хрупкое тело в его руках. Он чувствовал запах Ци Юня —
уже не истеричный, не ломкий, как во время течки, а спокойный, теплый, как
цветущий персик в сумерках. Он вдыхал этот запах и не мог надышаться.

Ци Юнь закрыл глаза. Впервые за все эти дни, недели, может быть, годы — он
чувствовал себя в безопасности. Не потому, что стены были крепкими или двери
заперты. А потому, что рядом был он. Тот, кто видел его самым слабым, самым
уязвимым, самым нечистым — и не отвернулся.

Они уснули так. В обнимку, с переплетенными пальцами, с тихим дыханием,
сливающимся в одно. Огонь в очаге догорал, отбрасывая последние, багровые
отсветы на их лица. В поселении воцарилась тишина — глубокая, почти звенящая.
Даже ветер над черным озером, казалось, замер, не смея нарушить этот покой.

Впервые с того момента, как «Летучий Лотос» вошел в воды Дикого Плато, они
спали спокойно.

Крик разорвал тишину.

Он был коротким, обрывающимся, как струна, лопнувшая под слишком сильным
натяжением. За ним — грохот, звук падающего тела, треск дерева. Потом еще крик,
уже женский, полный ужаса, и лязг металла.

Тянь Цзян открыл глаза мгновенно. Его тело среагировало раньше, чем разум
успел осознать происходящее. Он уже был на ногах, пригибаясь, когда сквозь
ткань, закрывающую вход, пробился багровый свет. Пламя. Горели хижины.

— Не выходи! — приказал он, но Ци Юнь уже был рядом, его лицо в свете
пожара было белым, как полотно.

— Что…

— Сиди здесь. Я проверю.

Он не ждал ответа. Ткань входа отлетела в сторону, и он выскочил наружу,
готовый к бою, к защите, к чему угодно.

Поселение горело. Две хижины уже превратились в факелы, их языки лизали
невысокий свод грота, отбрасывая чудовищные тени. На земле лежали тела — двое,
трое, четверо. Старая женщина, которая дала им хлеб, распростерлась ничком в
луже крови. Мужчина, чинивший сети, застыл с неестественно вывернутой шеей. И
другие. Все, кого он видел за ужином. Все, кто приютил их.

А между хижинами стояли они.

Пятеро. В черных, облегающих доспехах, с глухими шлемами, скрывающими лица.
Их движения были плавными, безжалостными, отточенными. У каждого в руках —
оружие: виброклинки, энергетические хлысты, излучатели. На плечах — эмблема:
коготь, сжимающий жемчужину. Знак Дракона Южного Моря. Люн Вэя.

Элита. Не просто охотники — палачи. Те, кого посылают, когда нужно стереть
с лица земли целый город.

Тянь Цзян замер на мгновение, оценивая ситуацию. Пятеро против одного.
Безоружного. Израненного. Но это не имело значения. Он был альфой уровня SS. Он
был наследником Десятого Престола. Он не отступит.

— О, смотрите, — один из охотников повернулся к нему, и в голосе его
сквозило ленивое, сытое презрение. — Еще один. И пахнет… ого. Сигнатура? Да это
же… Неужели?

— Тот самый, — отозвался другой, с хлыстом в руке. — Наследник Льда. Живой.
Дракон будет доволен.

Тянь Цзян не ответил. Он рванул вперед, используя внезапность, сокращая
расстояние. Первый охотник не успел поднять оружие — удар пришелся в горло, с
хрустом, ломающим позвонки. Тело рухнуло. Второй отшатнулся, но хлыст уже
взвился в воздух, рассекая пространство с воем разряженной энергии.

Удар пришелся по спине.

Боль была мгновенной, огненной, сковывающей мышцы. Тянь Цзян упал на
колено, но успел перекатиться, уходя от второго удара. Вскочил. Схватил с земли
обломок доски и метнул в ближайшего охотника — тот отбил, но потерял секунду.
Тянь Цзян использовал ее, чтобы врезаться в него плечом, сбить с ног, ударить
головой о камень. Еще один упал.

Но их было пятеро.

Хлыст обвился вокруг его руки, сжал, и энергия прошла сквозь плоть, вызывая
судорогу. Тянь Цзян зарычал, рванулся, но его держали. Второй охотник ударил
его ногой в живот, третий — рукоятью клинка по голове. Он упал, и удары
посыпались градом. В лицо, в корпус, по ребрам. Хлыст бил снова и снова,
оставляя на коже кровавые полосы.

Он пытался подняться. Поднялся. Его ударили снова. Упал. Пытался снова. Его
нога подломилась, и он рухнул на колени, чувствуя, как кровь заливает глаза,
как мир расплывается в багровом мареве.

— Живучий, — заметил кто-то равнодушно. — Но не бессмертный.

Хлыст взвился снова. Удар. Еще. Еще.

Ци Юнь слышал все. Стоя у входа в хижину, прижавшись спиной к косяку, он
слышал каждый крик, каждый удар, каждый глухой звук падающего тела. Его трясло
от бессилия.

Эта мысль была ледяной, убийственно ясной. Не за Тянь Цзяном. За ним.
Омега, которого ищут Драконы. Ценный трофей. Живое сокровище. И ради него
умирали люди, которые просто дали им еду и воду. И сейчас умирал Тянь Цзян.

Он вспомнил слова Тянь Цзяна, сказанные давно, на «Летучем Лотосе»: «Я
хочу, чтобы ты перестал быть просто жертвой».

Ци Юнь выдохнул. Его пальцы нащупали в углу хижины тяжелый металлический
прут — часть какого-то старого крепления. Он сжал его так, что побелели
костяшки. И вышел.

Свет пожара ударил в глаза. Дым резанул легкие. Тянь Цзян был на коленях в
центре поселения, его лицо было в крови, одежда разорвана, но он все еще
пытался подняться, все еще рычал, как загнанный зверь, отказывающийся
сдаваться.

Четверо охотников стояли вокруг него. Пятый лежал неподвижно.

— Стоять, — сказал один из них, заметив Ци Юня. Голос его изменился. В нем
появилось то самое, охотничье. — Смотрите. Наш главный приз.

Все взгляды обратились к нему. Тянь Цзян тоже поднял голову, сквозь
кровавую пелену увидел его и закричал:

— Нет! Уходи! Уходи, я сказал!

Ци Юнь не двинулся с места. Он смотрел на охотников, на их черные доспехи,
на эмблему Люн Вэя, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то — не
страх, не гнев, а древнее, чистое, как лед на вершинах гор. Спокойствие.

— Вы пришли за мной, — сказал он. Его голос был ровным. — Отпустите его. И
я пойду с вами.

— НЕТ! — Тянь Цзян рванулся, пытаясь встать, но удар хлыста снова бросил
его на землю.

Охотники переглянулись. Тот, что говорил первым, усмехнулся под шлемом.

— Договор не предлагают, омега. И не торгуются. Но раз ты сам вышел… — он
сделал шаг вперед. — Тем лучше.

Ци Юнь сжал прут. Он знал, что не сможет победить. Знал, что это
бессмысленно. Но он успеет ударить хотя бы раз. Хотя бы один удар, прежде чем
они схватят его. Ради Тянь Цзяна. Ради этих людей. Ради того, чтобы не быть
просто жертвой.

Но ударить он не успел.

Чья-то рука схватила его за запястье, сжала, вынудив разжать пальцы. Прут
упал. Второй охотник обхватил его сзади, прижимая руки к телу, и Ци Юнь
почувствовал, как его поднимают, отрывают от земли.

— Какой послушный, — прокомментировал третий. — Дракон будет доволен.

— Убейте альфу, — бросил первый равнодушно. — Он нам не нужен.

Хлыст взвился в последний раз. Удар пришелся по голове. Тянь Цзян упал и не
двинулся.

Ци Юнь закричал. Он вырывался, извивался, пытался укусить, ударить, сделать
хоть что-то, но руки охотников были как стальные тиски. Он видел неподвижное
тело, распростертое на земле, видел кровь, растекающуюся по камням, и
чувствовал, как что-то внутри него умирает.

— Трогательно, — сказал первый, глядя на его отчаянные попытки
освободиться. — Но бесполезно.

Он что-то нажал на запястье, и пространство вокруг них исказилось. Воздух
загудел, и в центре поселения, над телами убитых, материализовался транспортный
челнок — бесшумный, черный, с теми же эмблемами на бортах. Аппарель открылась
бесшумно.

— Загружайте, — скомандовал первый.

Ци Юня потащили к челноку. Он смотрел на Тянь Цзяна, на его неподвижное
тело, на лужу крови, которая становилась все больше, и шептал, не в силах
кричать:

— Нет… нет… пожалуйста… не умирай…

Его затащили внутрь. Аппарель закрылась. Охотники, один за другим,
поднялись на борт, оставив поселение догорать.

Челнок оторвался от земли, бесшумно, как призрак, и скрылся в темноте
грота, унося Ци Юня в неизвестность. Внизу остались только пепел, тела и
неподвижная фигура альфы, распростертая среди обломков того, что еще несколько
часов назад было тихим убежищем.

Охотники не проверили, жив ли он. Они были уверены. Удар хлыста на полной
мощности, прямое попадание в висок. Никто не выживает после такого.

Они ошибались.

Через несколько мгновений после того, как шум двигателей стих, пальцы Тянь
Цзяна дрогнули. Медленно, невероятно медленно, он перевернулся на спину. Его
глаза были открыты, но взгляд был мутным, невидящим. Кровь стекала по лицу,
заливая глаза, капая на камни.

Он не слышал. Не видел. Но его тело, тренированное годами, воспитанное для
войны, продолжало бороться. Сердце билось. Легкие дышали. Мозг, затуманенный
болью, посылал сигналы: жить. Встать. Найти.

Тянь Цзян открыл рот, и из него вырвался звук — хриплое, нечеловеческое
рычание. Он поднялся на четвереньки, потом на колени. Мир качался, расплывался,
но он заставил себя встать. Пошатнулся. Упал. Встал снова.

Перед ним было пепелище. Тела. Кровь. И пустая хижина, где несколько часов
назад он держал в объятиях самое дорогое, что у него было.

Тянь Цзян поднял лицо к черному потолку грота, туда, где скрылся челнок, и
завыл. В этом вое не было слов. Только боль. Только ярость. Только обещание.

Он найдет его. Кем бы ни был этот Дракон. Где бы его ни держали. Он найдет.
И убьет всех, кто встанет на пути.