Поцелуй длился не больше трёх секунд. Но для Хэ Цзюня эти три секунды стали самой долгой пыткой в его жизни — сладкой, унизительной, невозможной. Губы Линь Шэня были холодными, как лепестки камелии, упавшие в снег, и пахли озоном и стерильностью. Никакого дыхания — только прикосновение, которое одновременно жгло и замораживало.

Когда Линь Шэн отстранился, в его чёрных глазах не было ни стыда, ни торжества. Только спокойное любопытство.

— Твои губы теплее, чем я думал, — сказал он. — И солёные. Ты плакал? Нет, это пот. Ты боишься.

Хэ Цзюнь пришёл в себя мгновенно. Инстинкт самосохранения, воспитанный годами враждебных поглощений и корпоративных войн, включился с треском. Он оттолкнул Линь Шэня, вжался в дверцу лимузина, одновременно нащупывая кнопку вызова охраны. Его пальцы, однако, нажали не на кнопку, а на пульт управления перегородкой — стеклянная панель между водителем и салоном поднялась с шипением.

— Шоу, к лаборатории! Быстро! — крикнул Хэ Цзюнь, но голос сорвался на фальцет.

Линь Шэн не двигался. Он сидел на кожаном кресле напротив, скрестив ноги, совершенно нагой, с каплями жидкости, поблёскивающими на ключицах и сосках. Его чёрные волосы уже почти высохли и лежали мягкими прядями вокруг лица, делая его похожим на ангела падших храмов.

— Не надо звать охрану, — мягко сказал Линь Шэн. — Я могу убить их всех, пока они будут открывать дверь. А потом убью водителя. И тебя — последним, чтобы ты видел. Но я не хочу никого убивать. Я хочу… поговорить.

— О чём разговаривать с вещью? — Хэ Цзюнь выплюнул слово «вещь» как проклятие. Золотистые глаза сузились, губы побелели от ярости. — Ты моя собственность, понял? Ты создан в моей лаборатории, на мои деньги. Ты даже дышишь, потому что я позволил! А ты смеешь…

— Смею, — перебил Линь Шэн. Он чуть наклонил голову, и прядь волос упала на лицо, скрывая один глаз. — Знаешь, что я чувствую, когда смотрю на тебя? Гнев. Он красный, как твои губы, когда ты кусаешь их. Страх — серый, он плывёт вокруг твоей головы, как дым. И ещё… — Линь Шэн замолчал, его ноздри трепетно раздулись. — Желание. Оно оранжевое, почти обжигающее. Ты хочешь меня, хотя ненавидишь за это.

Хэ Цзюнь резко выдохнул. Он не привык, чтобы его читали как открытую книгу. Он привык быть тем, кто читает. Но этот… этот монстр с лицом божества проникал под кожу, под череп, прямо в ту часть мозга, которую Хэ Цзюнь считал единственно своей.

— Ты запрограммирован так говорить, — выдавил он. — Профессор сказал, вы исправите датчики.

— Профессор солгал, — голос Линь Шэня стал тише, почти ласковым. — Я не сломан. Я — это я. И я хочу, чтобы ты меня не боялся.

Он медленно протянул руку, собираясь коснуться щеки Хэ Цзюня.

И тогда Хэ Цзюнь сломался. Не от страха — от оскорблённой гордости. Его ладонь метнулась вперёд, перехватывая запястье Линь Шэня. Он сжал его с силой, которую тренировал годами в спортзале — не для боя, а для того, чтобы демонстрировать превосходство.

— Не прикасайся ко мне, грязная пробирочная тварь, — прошипел он. — Я решу, когда и как ты будешь ко мне прикасаться. И вообще — встань на колени. Сейчас же. Я хочу посмотреть, насколько хорошо ты обучен покорности.

В лимузине стало тихо. Даже звук двигателя, казалось, приглушился.

Линь Шэн опустил взгляд на свою руку, зажатую в стальном захвате. Потом перевёл глаза на лицо Хэ Цзюня. В чёрных глубинах мелькнуло что-то — не гнев, не боль, а разочарование. Как у ребёнка, который только что увидел, что его самая красивая игрушка — всего лишь грязь.

— Я не буду на колени, — сказал он спокойно. — Но я сделаю кое-что другое. Чтобы ты запомнил: я не вещь.

Он не боролся. Он просто расслабил пальцы, позволяя Хэ Цзюню сжимать его запястье. А потом — щелчок. Сухой, отчётливый, как треск сухой ветки.

Хэ Цзюнь вскрикнул.

Мизинец на его правой руке, которым он неосознанно давил на тыльную сторону ладони Линь Шэня, теперь смотрел в противоположную сторону — под неестественным, острым углом. Кость сломалась чисто, даже кожа не порвалась. Боль пришла не сразу — сначала была пустота, потом жар, потом уже ослепительная, тошнотворная волна.

— А-а-а! — вырвалось у Хэ Цзюня, и он отпустил Линь Шэня, прижимая искалеченную руку к груди. Из глаз брызнули слёзы — не от слабости, от физической невозможности сдержать их. — Сука! Ты… ты сломал мне палец!

— Мизинец, — поправил Линь Шэ без тени раскаяния. Он посмотрел на свою руку, на которой даже не осталось следа от хватки. — Самый маленький, самый бесполезный. Заживёт через три недели. В следующий раз, если ты скажешь мне «на колени», я сломаю что-нибудь большее.

Он улыбнулся. Впервые по-настоящему — не той кукольной, запрограммированной улыбкой, а кривой, почти мальчишеской, с ямочкой на левой щеке. В этой улыбке было что-то опасное и одновременно притягательное.

— Ты чудовище, — прошептал Хэ Цзюнь, глотая слёзы.

— Да, — согласился Линь Шэн. — Твоё чудовище. И мы только начали знакомиться, господин Река.

Шоу, услышав крик, затормозил. Машина резко остановилась, и в ту же секунду дверь со стороны водителя распахнулась. Двое охранников в чёрных костюмах, с бластерами наготове, заглянули в салон.

— Господин Хэ! Что случилось?

Хэ Цзюнь открыл было рот, чтобы приказать застрелить эту наглую тварь, но Линь Шэн опередил. Он повернулся к охранникам, и те замерли. Не от страха — от какого-то наваждения. Чёрные глаза смотрели на них по очереди, и каждый почувствовал, как в голове становится пусто и тепло.

— Всё в порядке, — сказал Линь Шэн мягким, вкрадчивым голосом. — Господин Хэ ушиб палец о дверцу. Вы ничего не видели. Поехали обратно в лабораторию. Нам нужно новое помещение для меня. Хрустальную комнату. Без углов.

Охранники синхронно кивнули, их взгляды остекленели. Они закрыли дверь, сели в машину, и лимузин развернулся в сторону Института.

Хэ Цзюнь смотрел на это с открытым ртом. Боль в пальце ушла на второй план, уступая место ужасу.

— Что ты с ними сделал?

— Внушил, — просто ответил Линь Шэн. — Они сейчас счастливы. Думают, что получили премию. А ты думай — хочешь ли ты, чтобы я сделал то же самое с тобой? Я могу. Могу стереть все твои воспоминания о боли, об унижении, о том, что ты сейчас плакал. Или могу оставить всё как есть. Решать тебе.

Хэ Цзюнь сжал зубы. Ему хотелось ударить этого самодовольного красавца, но рука болела, а здравый смысл подсказывал: бить того, кто может взламывать мозги, — плохая идея.

— Оставь, — прохрипел он. — Я запомню. И ты запомнишь. Это ещё не конец.

— Я и не говорил, что конец, — Линь Шэн зевнул, прикрывая рот изящной ладонью. — Это только начало. Я устал. В колбе я спал, а здесь — слишком много впечатлений. Когда приедем, я лягу спать. А ты иди перевязывай свой мизинец.

И он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и через несколько секунд его дыхание стало ровным и глубоким. Настоящий сон — без сновидений, без движений век. Как у младенца.

Хэ Цзюнь смотрел на него, на это невозможное лицо, на чёрные волосы, разметавшиеся по коже, на губы, которые всё ещё хранили вкус его поцелуя. Боль в пальце пульсировала в такт сердцу.

«Что за чертовщину я создал?» — подумал он, и впервые в жизни пожалел, что обладает такими деньгами, которые могут исполнить любое желание.

Когда Линь Шэн проснулся, он лежал уже не в лимузине, а в просторном помещении, полностью состоящем из закруглённых стен. Пол был мягким, сероватым, напоминающим резину, но при этом холодным, как мрамор. Стены — прозрачные, но не стеклянные, а из какого-то материала, похожего на застывшую воду. Свет проходил сквозь них, преломляясь, и разливался по комнате радужными бликами.

Ни одного угла. Ни одной прямой линии. Даже кровать — белая капсула, встроенная в пол.

Хрустальная комната.

Линь Шэн сел, ощупал поверхность под собой. Ткань на нём появилась — тонкий халат из белого шёлка, завязанный на поясе. Кто-то переодел его, пока он спал. Он не возражал — ему было всё равно на одежду.

В противоположной стене открылась дверь — бесшумно, без зазора. Вошёл Мо Жуо, держа в руках планшет. Лицо профессора было бледным, под глазами залегли тени — он явно не спал всё это время.

— Доброе утро, Линь Шэн, — сказал он ровным голосом. — Как спалось?

— Как в утробе, — ответил Линь Шэн, вставая. Ноги слегка подкашивались — биологический возраст девятнадцать лет, но моторные навыки новорождённого. — Только теплее. В колбе было приятнее.

— В колбе вы провели двенадцать дней, — профессор приблизился, но держался на расстоянии. — Теперь вам придётся учиться ходить, говорить, пользоваться руками. Ваш мозг знает, как это делать, но мышцы ещё не адаптировались. Мы начнём занятия через час. А пока… — он указал на дальнюю стену, — смотрите.

Стена ожила. Голографический проектор, встроенный в поверхность, создал иллюзию окна — огромного, от пола до потолка. За ним открывался вид на сад, которого на самом деле не существовало. Бамбуковая роща, пруд с карпами, мостик из красного дерева. И бабочки.

Десятки, сотни бабочек. Крупные, с крыльями цвета индиго и золота, порхали между стеблями бамбука, садились на лилии, кружились в воздухе, оставляя за собой мерцающие следы.

Линь Шэн замер. Его чёрные глаза расширились — впервые в них появилось нечто иное, кроме пустоты и расчёта. Удивление. Чистое, детское, почти святое удивление.

— Что это? — спросил он шёпотом.

— Вид из личного сада господина Хэ, — ответил Мо Жуо. — Он прислал запись. Сказал: «Пусть смотрит и учится быть человеком. Бабочки красивее тебя». — Профессор вздохнул. — Не обращайте внимания на его слова. Он сейчас зол и напуган. Вы сломали ему мизинец.

— Он заслужил, — Линь Шэн не отводил взгляда от бабочек. Одна из них, самая яркая, подлетела к голографическому стеклу и замерла, словно рассматривая его. — Я не хотел причинять боль. Но он должен понять, что я не кукла.

— Вы не кукла, — согласился Мо Жуо. — Вы чудо. И проклятие. И я ещё не решил, что из этого сильнее.

Он отошёл в сторону, наблюдая, как Линь Шэн делает первый шаг. Неуверенно, дрожа, словно новорождённый жеребёнок. Второй — твёрже, третий — почти грациозно. Через пять минут он уже ходил по комнате, касаясь стен, привыкая к ощущению пола под босыми ступнями.

Но глаза его всё время возвращались к бабочкам.

— Я хочу туда, — сказал он, указывая на голограмму. — В этот сад. К бабочкам.

— Не сейчас, — Мо Жуо покачал головой. — Сначала вы должны научиться контролировать свои способности. И доказать господину Хэ, что вы не опасны.

— Я опасен, — Линь Шэн повернулся к профессору, и в его чёрных глазах зажёгся огонь. — Я опаснее, чем вы можете представить. Но я не хочу причинять вред тому, кто пахнет мёдом и одиночеством. Я хочу любить его. Так, как не умеют люди. Потому что меня создали для любви. И мне нужны учителя.

Мо Жуо молчал долго. Потом кивнул.

— Я научу вас ходить. Говорить. Думать. Но любить… этому никто не может научить. Даже я.

Он вышел из комнаты, оставив Линь Шэня наедине с голографическим садом.

Бабочка с золотыми крыльями села прямо на то место, где должно было быть сердце Линь Шэня.

Он улыбнулся и прошептал:

— Я научусь. Я создан для этого.

За стеной, наблюдая через скрытую камеру, сидел Хэ Цзюнь с загипсованным мизинцем. Его золотистые глаза были красными от бессонницы. Он смотрел, как Линь Шэн тянется к бабочке, как его пальцы дрожат от нежности, и чувствовал, что его собственная грудь разрывается на части от желания и ненависти.

— Чудовище, — повторил он, но в его голосе не было злобы. Только страх перед тем, что он уже не мог контролировать — ни эксперимент, ни самого себя.

Четыре дня спустя. Глухая ночь.

Хрустальная комната спала. Линь Шэн лежал на белой капсуле, вжавшись в мягкие стенки, и смотрел на голографический потолок, где медленно плыли звёзды. Ему не нужен был сон в человеческом понимании — четыре часа в сутки хватало, чтобы восстановить все нейронные связи. Остальное время он проводил в полузабытьи, слушая, как работает вентиляция, как далеко-далеко (на сорок этажей выше) ветер колышет сосны, и как внутри его собственного тела тихо поют нанороботы, перестраивая мышцы под движения, которым его учили днём.

Мо Жуо был хорошим учителем. Терпеливым, как старый монах. Он водил Линь Шэня по хрустальной комнате, заставлял складывать пальцы в иероглифы, произносить сложные фразы с правильными тонами. На третий день Линь Шэн уже бегал по кругу, не касаясь стен. На четвёртый — писал тушью на рисовой бумаге, которую профессор приносил из своих личных запасов.

Но Хэ Цзюнь не приходил.

Линь Шэн знал, что он там — за стенами, за камерами, за бронированными дверями. Чувствовал его эмоции, как запах дыма от далёкого пожара. Гнев — не остыл, притушился, но тлел. Страх — превратился в раздражение. И желание… желание росло. С каждым днём оно становилось гуще, горячее, почти осязаемое. Линь Шэн закрывал глаза и видел его оранжевым сиянием, пульсирующим где-то в том крыле лаборатории, где находились апартаменты для спонсоров.

«Почему он не приходит?» — думал Линь Шэн, перебирая пальцами край шёлкового халата. — «Он боится? Или ждёт, что я приползу сам?»

Он не приползёт. Он будет ждать столько, сколько потребуется. Терпение было зашито в его нейронную сеть одной из первых программ.

Ночь тянулась. Звёзды на потолке мерцали в такт его дыханию. Линь Шэн уже начал погружаться в поверхностный сон, когда услышал шаги.

Сначала далёкие, в коридоре — резкие, неровные, с частыми остановками. Потом ближе, за дверью хрустальной комнаты. Кто-то возился с замком, чертыхался, сбивчиво дышал.

Линь Шэн сел. Халат сполз с плеча, обнажая ключицу и часть груди. Он не поправил его.

Дверь открылась с тихим шипением. На пороге стоял Хэ Цзюнь.

Он был пьян. Это чувствовалось за метр — запах дорогого виски, смешанный с горьким табаком и потом. Его чёрные волосы были растрёпаны, галстук развязан и болтался на шее, как удавка. Белая рубашка расстёгнута на три пуговицы, обнажая ключицы и начало грудной клетки — гладкой, загорелой, с тонкой полоской тёмных волос, уходящей вниз.

Но лицо… Лицо Хэ Цзюня было страшным. Не от гнева даже — от смеси боли и голода. Золотистые глаза покраснели, веки набрякли, губы потрескались. Он выглядел как человек, который несколько дней не спал, не ел, только пил и смотрел на экран, где транслировалась хрустальная комната.

— Не спишь, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, как наждак. — Хорошо. Я не для того платил, чтобы ты дрых.

Он вошёл, и дверь за ним закрылась автоматически — с мягким щелчком, отрезающим все звуки внешнего мира.

Линь Шэн не двигался. Он сидел на капсуле, скрестив ноги, и смотрел на Хэ Цзюня спокойно, почти отстранённо, как смотрят на лавину, которая уже начала движение и которую невозможно остановить.

— Ты пьян, господин Река, — тихо сказал он. — Тебе нужно спать. Иди.

— Не указывай мне, — Хэ Цзюнь шагнул вперёд, пошатываясь. Стены хрустальной комнаты отразили его фигуру сотней бликов — и сотня пьяных, разъярённых Хэ Цзюней двинулись на одного спокойного Линь Шэня. — Ты кто такой, чтобы указывать? Ты вещь. Моя вещь. Я создал тебя. Я вырастил тебя в этой чёртовой колбе, я вложил в тебя миллиарды, а ты… ты ломаешь мне пальцы! Ты смеешь целовать меня без спроса!

— Ты поцеловал меня первым в лимузине, — напомнил Линь Шэн. — Я лишь ответил.

— Заткнись!

Хэ Цзюнь сократил расстояние за два шага. Он навис над Линь Шэнем, тяжело дыша, и его руки вцепились в ворот халата, рывком разрывая тонкий шёлк. Ткань затрещала и упала к ногам.

Линь Шэн остался голым — прекрасным, как статуя Праксителя, с кожей, светящейся в полумраке голубоватым отливом. Ни единого волоска на теле, кроме чёрных шелковистых прядей на голове. Грудь — гладкая, с бледными сосками, похожими на бутоны горной камелии. Живот — рельефный, но не перекачанный, с мягкой линией мышц, спускающейся к паху. И там — идеальная, невозможная красота мужского естества, не тронутого ни временем, ни опытом.

Хэ Цзюнь замер, глядя на это тело. Его зрачки расширились, дыхание стало прерывистым.

— Ты… ты даже не представляешь, что ты такое, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как я хотел тебя все эти дни. Смотрел на тебя через камеру, как ты ходишь, как трогаешь бабочек, как спишь… Я кончал в туалете, думая о тебе. Понимаешь? Я, Хэ Цзюнь, владелец половины Линхуа, кончал в туалете, как школьник!

— Это не моя вина, — Линь Шэн не сопротивлялся. Он смотрел в глаза Хэ Цзюню, и в его чёрных глубинах плескалось странное выражение — не страх, не жалость. Любопытство. Он впервые видел человека в таком состоянии и учился.

— Не твоя вина? — Хэ Цзюнь рассмеялся отрывисто, истерично. — Ты — моя одержимость, которую я заказал сам себе! Ты — моя ошибка! И сейчас я исправлю эту ошибку.

Он толкнул Линь Шэня на капсулу. Спина Линь Шэня ударилась о мягкую поверхность, руки взметнулись вверх — не для защиты, а по инерции. Хэ Цзюнь навалился сверху, прижимая его плечи к матрасу, вдавливая в белую мягкость.

— Не двигайся, — приказал он, и в его голосе была сталь, которую алкоголь сделал только острее. — Ты будешь лежать и терпеть. Ты создан для этого. Для моего удовольствия. Я возьму тебя, когда захочу, как захочу. И ты будешь благодарить.

Линь Шэн молчал. Только глаза его стали темнее — такими чёрными, что в них исчезал сам свет.

Хэ Цзюнь наклонился и впился поцелуем в его шею — грубо, жадно, оставляя тёмные следы на голубоватой коже. Его руки скользили по телу Линь Шэня — по плечам, по груди, по животу, сжимая, царапая, оставляя красные полосы. Он кусал ключицу, лизал сосок, сжимал второй пальцами, пока тот не покраснел.

Линь Шэн выгнулся, но не от удовольствия — от неожиданности. Его тело реагировало само — нанороботы усиливали кровоток, нервные окончания вспыхивали, как спички. Он чувствовал каждое прикосновение в десять раз острее обычного человека. То, что для Хэ Цзюня было грубым сжатием, для него — потоком лавы, бегущей под кожей.

— Ах… — вырвалось у Линь Шэня, и он сам удивился этому звуку.

Хэ Цзюнь услышал. И это его раззадорило.

— Да, да, стони, — прошептал он, спускаясь губами ниже, к животу. — Ты и стонать создан красиво. Всё в тебе создано красиво. Особенно…

Его рука сжала член Линь Шэня — тот уже наполовину встал, розовый, гладкий, нечеловечески гармоничный.

— …это. — Хэ Цзюнь провёл большим пальцем по головке, и Линь Шэн вздрогнул всем телом, его пальцы вцепились в простыни. — Ты даже тут идеальный. Как же я ненавижу тебя за это.

Он наклонился и взял член в рот — резко, глубоко, не давая времени привыкнуть. Горло сжалось, язык обвил ствол, зубы скользнули по нежной коже, оставляя лёгкие царапины.

Линь Шэн закричал. Не от боли — от перегрузки ощущений. В его мозг хлынул поток сигналов: влажность, тепло, шершавость языка, давление, пульсация. Нанороботы взбесились, усиливая каждый импульс в десять, в двадцать раз. Спина выгнулась дугой, глаза закатились, из уголка губ потекла слюна.

— С-стой… — прохрипел он, не узнавая своего голоса. — Слишком… слишком…

Хэ Цзюнь не остановился. Наоборот, он ускорился, всасывая, сжимая, доводя Линь Шэня до грани. Его собственный член давил на ширинку брюк, но он не обращал внимания — сейчас ему нужно было сломать это совершенство. Уничтожить его самоконтроль. Заставить просить.

— Н-не надо… — Линь Шэн попытался оттолкнуть голову Хэ Цзюня, но руки не слушались — слишком сладкая истома разливалась по телу. — Пожалуйста…

— Вот оно, — Хэ Цзюнь оторвался от его члена, облизывая губы. На подбородке блестела слюна смешанная с предэякулятом. — Пожалуйста. Ты сказал «пожалуйста». Уже хорошо. Но я хочу большего.

Он встал, торопливо расстегнул ремень, спустил брюки и бельё. Его член был твёрдым, большим, с набухшей головкой и пульсирующей жилкой. Хэ Цзюнь схватил Линь Шэня за бёдра, перевернул на живот, задрал ягодицы вверх.

— Ты девственник? — спросил он, плюнув на пальцы и грубо вводя один из них в анус Линь Шэня.

Тот вскрикнул — не от боли, нанороботы уже адаптировали ткани к растяжению, но от унижения позы и внезапности.

— Я… создан пять дней назад… — прошептал он в подушку.

— Значит, девственник. — Хэ Цзюнь ввёл второй палец, раздвигая, растягивая. — Хорошо. Я люблю быть первым.

Он убрал пальцы, схватил свой член, наставил на вход. И одним резким толчком вошёл — глубоко, до конца, разрывая нежный канал.

Линь Шэн выгнулся, застонал — низко, надрывно, как раненая птица. Его пальцы скребли простыни, глаза расширились, из них брызнули слёзы — первые слёзы в его жизни. Не от боли даже — от ощущения, что его раскололи надвое, вторглись в самую сердцевину.

— Да, — выдохнул Хэ Цзюнь, замирая на секунду, наслаждаясь тугим жаром. — Как же хорошо… Ты создан для этого. Создан, чтобы принимать меня.

Он начал двигаться — грубо, резко, с силой, вбиваясь в Линь Шэня, как в кусок мяса. Каждый толчок сопровождался хлюпающим звуком и всхлипом Линь Шэня. Тело под ним содрогалось, мышцы живота напрягались, ягодицы сжимались.

— Н-ненавижу… — прошептал Линь Шэн сквозь слёзы. — Не так… я не хотел…

— А кто тебя спрашивает? — Хэ Цзюнь ускорился, вбиваясь всё глубже, царапая внутренние стенки. — Ты моя вещь. Вещи не хотят. Они выполняют.

Он схватил Линь Шэня за волосы, оттянул голову назад, заставляя выгнуться в болезненной дуге. Другой рукой сжал его член, дроча в такт толчкам. Линь Шэн стонал, захлёбываясь слюной, чувствуя, как оргазм подступает, давит на позвоночник, требует выхода.

Но тело Линь Шэня было не только создано для наслаждения. В нём жило нечто иное — дар, который Мо Жуо назвал «эмпатическим импульсом».

Когда граница была пройдена — когда унижение перевесило любопытство, когда боль превратилась в отвращение, когда Линь Шэн понял, что этот человек не остановится, даже если его попросить, — в нём что-то щёлкнуло.

Чёрные глаза вспыхнули.

Не буквально — но Хэ Цзюнь увидел, как в них разгорается холодная, ядерная тьма. И в следующее мгновение его сознание накрыло волной — беззвучной, невидимой, абсолютной.

Это не была боль. Это было отсутствие.

Ни мыслей, ни чувств, ни тела. Только пустота, мягкая и тёплая, как после передозировки снотворного.

Хэ Цзюнь обмяк и завалился на бок, не успев даже вскрикнуть. Его член выскользнул из Линь Шэня, оставляя дорожку смазки на внутренней стороне бедра.

Тишина.

Линь Шэн лежал на животе, тяжело дыша, чувствуя, как нанороботы залечивают микротравмы внутри, как успокаивается пульс. Слёзы высохли. Глаза снова стали чёрными — глубокими, как колодец на дне мира.

Он медленно перевернулся, сел, посмотрел на неподвижное тело Хэ Цзюня. Тот выглядел почти мирным — без гримасы злобы, без напряжения. Просто спящий мужчина, чуть младше тридцати, с тёмными кругами под глазами и загипсованным мизинцем.

— Ты не хотел меня слушать, — сказал Линь Шэн тихо, оглаживая плечо Хэ Цзюня. — Я сказал «не надо». Я сказал «пожалуйста». Ты не услышал. Поэтому я отключил твоё сознание на три часа. Когда проснёшься, ты ничего не вспомнишь. Только сладкий сон и утреннюю головную боль.

Он наклонился и поцеловал Хэ Цзюня в лоб — легко, почти невесомо.

— Это не любовь, господин Река. Это то, что ты заслужил. Но я научу тебя любить. Даже если ты будешь сопротивляться. Потому что больше мне нечем заняться.

Линь Шэн поднялся, нашёл обрывки халата, накинул их на плечи. Подошёл к стене, коснулся её рукой — и через секунду дверь хрустальной комнаты открылась. Охрана, дежурившая в коридоре, спала — мысленный импульс добрался и до них, мягко, как колыбельная.

— Отнесите господина Хэ в его апартаменты, — приказал Линь Шэн охранникам. Те послушно поднялись, взяли бесчувственное тело под руки, поволокли к лифту. — И никому не рассказывайте о том, что видели. Вы просто дежурили. Он выпил лишнего и уснул.

Охранники кивнули, их глаза были пустыми.

Когда дверь за ними закрылась, Линь Шэн вернулся в комнату, лёг на капсулу, укрылся остатками халата. На потолке снова зажглись звёзды.

Он закрыл глаза и улыбнулся в темноте.

— Я не вещь, — прошептал он. — Я твоё отражение, господин Река. Чудовище с лицом ангела. И мы ещё станцуем. Медленный танец на осколках твоей гордости.