Они вышли к деревне на рассвете.

Линь Шэн остановился на вершине холма и долго смотрел вниз. Деревня была
маленькой — домов пятнадцать, сложенных из серого камня, с соломенными крышами.
Над трубами вился дым. Где-то лаяла собака. Пахло хлебом и навозом — живым,
настоящим запахом жизни, которая не знает, что такое магия боли.

— Там люди, — сказал Бай Цзин. Он стоял чуть позади, как всегда, босиком, с
идеальной осанкой. — Мы идём туда?

— Мы идём в порт, — ответил Линь Шэн. — Но порт за деревней. Придётся
пройти через неё.

— Нас узнают?

— Вряд ли. Орден не разглашает информацию о беглецах — это позор. Они ищут
нас тайно. А в такой глуши… — он усмехнулся. — Здесь даже карты нет, не то что
магической сигнализации.

— Ты хромаешь сильнее, — заметил Бай Цзин.

Линь Шэн покосился на свою ногу. Действительно, за ночь рана на плече почти
затянулась, но старый вывих лодыжки — ещё с того раза, когда он убегал от
патруля в горах, — разболелся. Он шёл, припадая на правую ногу, и каждый шаг
отдавался тупой пульсацией.

— Пройдёт, — сказал он.

— Ты постоянно это говоришь, — Бай Цзин наклонил голову. — Но оно не
проходит.

— Не твоя забота.

— Ты учишь меня чувствовать. Если ты сломаешься, учёба прекратится.

Линь Шэн фыркнул.

— Прагматично.

— Я умею быть только прагматичным.

— Ладно, — Линь Шэн опёрся на ствол дерева. — Есть идеи?

— Я могу нести тебя.

— Мы это уже обсуждали.

— Тогда я могу поддерживать тебя. Идти рядом, чтобы ты опирался на моё
плечо.

Линь Шэн представил эту картину: два мужчины, один хромает, второй —
идеальная статуя в белой одежде, оба входят в деревню. Местные сразу запомнят
их.

— Нет, — сказал он. — Привлечёт внимание.

— Тогда дай мне свою боль.

— Что?

— Ты забираешь чужую боль. Забери свою собственную.

Линь Шэн рассмеялся — коротко, безрадостно.

— Не работает так. Я не могу забрать боль у себя. Только у других.

— Почему?

— Потому что моя магия — это перенос. Я забираю чужую боль, она становится
моей. Но свою боль я не могу никуда перенести. Она остаётся.

— Это несправедливо, — сказал Бай Цзин.

Линь Шэн уставился на него.

— Ты только что использовал слово «несправедливо», — медленно проговорил
он. — Ты знаешь, что оно значит?

— Понимание справедливости требует эмоциональной оценки, — ответил Бай
Цзин. — Я не имею эмоциональной оценки. Но логически: ты забираешь чужую боль,
но не можешь избавиться от своей. Это нарушает принцип равновесия.
Следовательно, несправедливо.

— Логика, — усмехнулся Линь Шэн. — Ты используешь логику, чтобы говорить о
чувствах.

— Это всё, что у меня есть.

Линь Шэн посмотрел на него долгим взглядом. В серых глазах — всё та же
пустота. Но в голосе… в голосе появилась едва заметная нотка, которой не было
раньше. Обида? Сожаление?

— Ладно, — сказал он. — Идём. Я справлюсь.

И они пошли вниз, к деревне.

Деревня называлась Каменный Брод.

Жители — крепкие, загорелые люди, пахнущие землёй и потом, — смотрели на
чужаков с подозрением. Но не с враждебностью. В этих краях редко видели
путников, но те, кто приходил, обычно были торговцами или солдатами. Линь Шэн с
его тёмной одеждой и длинными волосами, Бай Цзин с его неестественной белизной
и босыми ногами — они не подходили ни под ту, ни под другую категорию.

— Эй, вы! — окликнул их мужчина с бородой, стоящий у колодца. — Откуда
идёте?

— С востока, — коротко ответил Линь Шэн. — В порт. Нам бы поесть и, если
можно, лошадь.

— Лошадь? — мужчина усмехнулся. — У нас тут одни клячи. А еда — за деньги.

Линь Шэн достал из-за пазухи монету — серебряную, с потёртым гербом старого
королевства. Её ещё можно было использовать. Мужчина взял монету, покрутил,
понюхал.

— Проходите, — сказал он, кивнув на дом с вывеской «Корона и котел». —
Трактирщица накормит.

Трактирщица оказалась женщиной лет сорока, с мощными руками и прищуренными
глазами. Она молча взяла деньги, молча поставила на стол две миски с похлёбкой
и краюху хлеба.

— Ешьте и уходите, — сказала она. — У нас тут не любят чужаков.

— Мы не задержимся, — пообещал Линь Шэн.

Он сел на скамью, взял ложку. Бай Цзин остался стоять.

— Сядь, — сказал Линь Шэн.

— Я не голоден.

— Неважно. Сядь и ешь.

Бай Цзин сел. Посмотрел на миску. Взял ложку.

— Что я должен чувствовать?

— Вкус, — сказал Линь Шэн. — Похлёбка с мясом и овощами. Она горячая. Она
солёная. В ней есть что-то, что люди называют «вкусно».

— А что такое «вкусно»?

— Это когда тебе нравится то, что ты ешь. Ты хочешь есть ещё.

— Я никогда не хотел есть ещё, — сказал Бай Цзин. — Я ел, потому что
приказывали.

— Сегодня я приказываю тебе захотеть.

Бай Цзин зачерпнул ложкой. Понюхал. Линь Шэн заметил, как его ноздри чуть
расширились — первый раз с момента их встречи.

— Пахнет… — Бай Цзин замолчал, подбирая слово. — Не знаю, как назвать.

— Мясом. Овощами. Травами.

— Я знаю, чем это пахнет. Но я не знаю, как описать ощущение. Мой нос
сообщает мне, что в воздухе есть молекулы пищи. Но это не вызывает у меня…
желания.

— Положи в рот, — велел Линь Шэн. — Не глотай сразу. Держи на языке.

Бай Цзин отправил ложку в рот. И замер.

Линь Шэн смотрел на его лицо. Никакой мимики — но глаза чуть расширились.
Зрачки увеличились.

— Что? — спросил Линь Шэн.

— Я чувствую, — медленно сказал Бай Цзин. — Язык чувствует тепло. И
солёность. И… что-то ещё. Мясо. Оно мягкое. Оно тает.

— Тебе нравится?

— Я не знаю, что такое «нравится». Но я хочу съесть ещё одну ложку.

Линь Шэн улыбнулся. По-настоящему, впервые за долгое время.

— Это и есть «нравится».

Бай Цзин съел всю миску. Медленно, методично, словно проводил эксперимент.
Каждую ложку он держал во рту несколько секунд, закрывая глаза, пытаясь уловить
ощущения. Потом положил ложку и сказал:

— Это было неэффективно. Я потратил в три раза больше времени, чем обычно,
на приём пищи.

— Зато ты получил удовольствие.

— Я не уверен, что это было удовольствие. Но это было… не пусто.

Линь Шэн допил свою похлёбку и отодвинул миску.

— Уже прогресс, — сказал он.

Они вышли из деревни ближе к полудню.

Линь Шэн раздобыл двух кляч — старых, с вытертыми боками, но способных
идти. Бай Цзин посмотрел на лошадь, потом на Линь Шэна.

— Я не умею ездить верхом.

— Ничего страшного. Научишься.

— Чему я должен научиться?

— Чувствовать, как двигается животное под тобой. Как ветер дует в лицо. Как
солнце греет спину. Это тоже часть жизни.

Бай Цзин взобрался на лошадь с неестественной грацией — тело помнило, как
балансировать, даже если разум не понимал зачем. Линь Шэн сел на свою клячу, и
они двинулись по просёлочной дороге на юг.

— Линь Шэн, — сказал Бай Цзин через час.

— М?

— Моё тело стало холодным.

— Что значит «холодным»?

— Температура кожи снизилась. Я знаю это, потому что мои пальцы перестали
чувствовать поводья. Не чувствуют — как будто поводьев нет. Но они есть.

Линь Шэн оглянулся. Бай Цзин сидел на лошади, но его лицо побледнело ещё
больше — настолько, что стало почти синим. Губы посинели.

— Ты замёрз, — понял Линь Шэн. — Чёрт. На тебе же нет обуви, и одежда
тонкая.

— Я не знаю, что значит «замёрз». Но это неприятно.

— Ещё бы. Мы в горах, ветер холодный, а ты в одной рубашке.

Линь Шэн спешился. Подошёл к Бай Цзину. Снял с себя куртку — чёрную,
кожаную, с потёртыми рукавами. Накинул на плечи Хранителя.

— Что ты делаешь? — спросил Бай Цзин.

— Отдаю тебе своё тепло.

— Но ты сам замёрзнешь.

— Я привык. У меня внутри восемь чужих жизней, они греют.

Бай Цзин посмотрел на него. В серых глазах мелькнуло что-то — может быть,
удивление. Может быть, что-то большее.

— Это жертва, — сказал он. — Ты жертвуешь своим комфортом ради меня.

— Не преувеличивай. Это просто куртка.

— Нет, — Бай Цзин покачал головой. — Я анализировал. Ты хромаешь, но не
жалуешься. Ты голоден, но отдал мне половину хлеба. Ты замёрз, но отдал куртку.
В базе данных Ордена такое поведение называется… — он замолчал, подбирая слово.
— Забота.

Линь Шэн усмехнулся.

— У тебя есть база данных?

— В голове. Я запоминаю всё.

— И что там ещё про меня?

— Что ты опасен. Что ты убийца. Что ты сжёг Орден, потому что не выдержал
чужой боли. Что ты… — Бай Цзин запнулся. — Что ты единственный человек, который
посмотрел на меня и не увидел инструмент.

Линь Шэн отвернулся. Ему стало неловко.

— Поехали, — сказал он. — Нам ещё далеко.

Он снова забрался на лошадь и тронулся вперёд. Бай Цзин поехал следом, в
чужой куртке, которая пахла кровью, пеплом и чем-то ещё — чем-то, чего он не
мог идентифицировать.

Потом понял.

Этот запах был самим Линь Шэном. Его телом. Его жизнью.

И Бай Цзин вдруг осознал, что хочет вдыхать этот запах снова и снова. Не
потому, что так надо. Не потому, что приказали. А потому, что внутри, где
раньше была только пустота, теперь появилось маленькое, тёплое чувство.

Он не знал, как оно называется.

Но это было не пусто.

К вечеру они добрались до перевала.

Дорога пошла вверх, лошади устали. Линь Шэн слез и повёл клячу в поводу.
Бай Цзин сделал то же самое — его тело не знало усталости, но он видел, что
Линь Шэну тяжело, и решил не усугублять.

— Остановимся здесь, — сказал Линь Шэн, когда они нашли ровную площадку под
скальным навесом. — Завтра спустимся в порт.

— Ты выглядишь плохо, — сказал Бай Цзин.

— Спасибо за комплимент.

— Я не комплимент. Твоё лицо серое. Ты дышишь с хрипом. Твои руки дрожат.

— Это пройдёт.

— Опять.

Линь Шэн сел на землю, прислонившись к скале. Закрыл глаза. Внутри него
снова зашевелились чужие боли — восемь дознавателей, которых он убил в храме,
напоминали о себе. Они кричали по ночам. Они хотели, чтобы он помнил их страхи.

— Линь Шэн, — голос Бай Цзина пробился сквозь шум. — Скажи мне, что ты
чувствуешь.

— Боль, — выдохнул Линь Шэн. — Чужую боль.

— Опиши её.

— Зачем?

— Ты учишь меня чувствовать. Может, я смогу научиться на твоих ощущениях.

Линь Шэн открыл глаза. Бай Цзин сидел перед ним на корточках, смотрел прямо
в лицо. В его взгляде не было жалости — только любопытство. Чистое,
незамутнённое.

— Боль бывает разной, — начал Линь Шэн. — Есть острая — как удар ножом. Она
приходит и уходит. Есть тупая — ноющая, как зубная. Она не уходит, она просто…
живёт с тобой. А есть боль, которая не физическая. Когда тебе страшно. Когда
тебе одиноко. Когда ты понимаешь, что никто никогда не полюбит тебя
по-настоящему.

— Последнюю я не понимаю, — сказал Бай Цзин.

— И не надо, — Линь Шэн усмехнулся. — Она самая плохая.

Бай Цзин помолчал. Потом протянул руку и коснулся щеки Линь Шэна. Ладонь
была холодной — всё ещё холодной, даже в куртке.

— Что ты делаешь? — спросил Линь Шэн.

— Хочу понять, — ответил Бай Цзин. — Твоя кожа горячая. Горячее, чем должна
быть. У тебя лихорадка.

— Я знаю.

— Я могу тебе чем-то помочь?

— Можешь просто сидеть рядом, — тихо сказал Линь Шэн. — Это помогает
больше, чем ты думаешь.

Бай Цзин сел рядом. Плечом к плечу, как тогда в храме. Линь Шэн закрыл
глаза и позволил себе расслабиться. Чужая боль внутри не ушла, но стала тише.
Как будто присутствие этого пустого человека создавало вокруг него невидимую
защиту.

— Линь Шэн, — сказал Бай Цзин через какое-то время.

— М?

— Кажется, я чувствую холод. Не твой — свой. Мне зябко. Даже в твоей
куртке.

— Это хорошо, — Линь Шэн улыбнулся, не открывая глаз. — Это значит, твоё
тело учится.

— Мне это не нравится, — признался Бай Цзин. — Холод — неприятное ощущение.
Я понимаю, почему люди строят дома и разводят костры.

— Молодец. Ты сделал первый шаг к тому, чтобы стать человеком.

— Человеком, которому холодно и больно?

— И тепло, и радостно, и сладко, — сказал Линь Шэн. — Всё вместе. Это
называется «жизнь».

Бай Цзин задумался.

— Тогда, наверное, я хочу жить, — сказал он.

Линь Шэн открыл глаза и посмотрел на него.

Бай Цзин смотрел в ответ. В его взгляде не было пустоты. Там был вопрос.
Огромный, как всё небо над ними.

— Ты научишь меня жить? — спросил он.

— Научу, — пообещал Линь Шэн. — Если мы не умрём по дороге.

— Мы не умрём, — твёрдо сказал Бай Цзин. — Я не позволю.

Линь Шэн хотел сказать что-то едкое, но не смог. Он вдруг понял, что верит
этому странному, пустому, только начинающему чувствовать человеку.

Верит впервые за пять лет.

Они сидели под скалой, прижавшись друг к другу, пока ветер выл над
перевалом. И Линь Шэну казалось, что внутри него, среди чужой боли и чужих
страхов, распускается что-то новое.

Маленькое. Фиолетовое.

Как фиалка на пепле.