Вода вокруг Южного царства светилась мягким розовым свечением — миллиарды
крошечных медуз, вплетённых в коралловые ветви, просыпались с первыми токами
тёплого течения. Шэнь Юэчжу стоял у арочного окна своей перламутровой комнаты и
смотрел на бесконечную толщу воды, уходящую вверх, туда, где, как говорили
древние свитки, находился другой мир.

Ему было восемнадцать. Через три дня его должны были отвести на Север, к
жениху, которого он ни разу не видел. К принцу, который, по слухам, сломал
хвост своей наложнице за то, что она посмотрела на него без разрешения.

— Ты уже не спишь, — раздался шорох чешуи за спиной.

Юэчжу обернулся. В дверях стояла его бабушка — старейшина Шэнь Мэйлянь
(Слива и Лотос), одна из трёх хранительниц жемчужины-оракула. Её длинные седые
волосы плавали в воде как облако тумана, хвост цвета потускневшего золота
медленно перебирал чешуёй. На шее у неё висело ожерелье из акульих позвонков —
знак того, что она видела смерть и не боялась её.

На вид ей можно было дать шестьдесят лет, но на самом деле Мэйлянь пережила
пятьсот рассветов. Она помнила времена, когда Южное царство не боялось никого.
И она помнила ту ночь, когда всё изменилось.

— Бабушка, — Юэчжу подплыл к ней и коснулся её руки. Его собственный хвост,
огромный, переливающися, цвета опала, отбрасывал радужные блики на стены. — Я
не мог уснуть. Завтра… сегодня… через несколько часов приплывёт посол Севера.

Мэйлянь посмотрела на внука. Её взгляд был тяжёлым, как глубоководный
камень.

— Садись, — старейшина опустилась на подушку из спрессованного коралла. —
Ты знаешь, почему твой отец согласился на этот союз?

Юэчжу опустился рядом, поджав под себя хвост — жест, который в детстве
означал «я слушаю сказку».

— Потому что царь Севера Бэй Ханьлин спас Южное царство. Это было давно.
Ещё до моего рождения.

— Спас? — Мэйлянь усмехнулась, и в её глазах цвета морской травы мелькнуло
что-то острое, хищное. — Он помог. Но помощь и спасение — разные
вещи. Двадцать лет назад на Юг напала стая гигантских кальмаров. Мы бы
справились сами, но Север прислал свой флот — быстрее, чем мы могли попросить.
А потом царь Ханьлин сказал твоему деду: «Я спас вас. Отдайте мне в
жёны вашу младшую дочь».

Юэчжу вздрогнул. Он знал эту историю, но никогда не слышал её в такой —
холодной — правде.

— Но тетя умерла, — тихо сказал он. — Она не выдержала северной воды.

— Она не выдержала Севера. Не воды, — поправила старейшина. —
Ледяные дворцы, вечная темнота, запрет видеть солнце… твоя тетя зачахла за три
года. А когда она умерла, Ханьлин сказал: «Тогда отдайте внука. Мой сын
возьмёт его, когда ему исполнится восемнадцать».

— И отец согласился.

— Твой отец — человек чести, — голос Мэйлянь дрогнул. — Он помнит ту ночь,
когда мы были на грани гибели. Он помнит, как Север пришёл на помощь. И он дал
слово. Потому что Ханьлин напомнил ему: «Честь — единственное, что
осталось у Юга».

Юэчжу сжал кулаки. Его длинные серебристые волосы зашевелились вокруг лица,
как живые, — верный признак гнева.

— Но ведь это шантаж, бабушка. Помощь с условием — это не помощь. Это
сделка. И нечестная сделка.

— Ты умный мальчик, — Мэйлянь погладила его по голове, и её жёсткие пальцы,
унизанные кольцами из китового уса, были удивительно нежными. — Поэтому я хочу
кое-что тебе показать.

Она вытянула руку, и из складок её пояса выплыл маленький шёлковый мешочек,
расшитый серебряной нитью. Внутри что-то мягко светилось — голубым и
перламутровым.

— Это?.. — Юэчжу почувствовал, как его сердце забилось чаще.

— Две жемчужины, скованные одной нитью. Браслет, которого никто не видел
пять тысяч лет, — Мэйлянь вытряхнула содержимое на ладонь.

На тонкой, почти невидимой золотой нити висели две жемчужины: одна голубая,
размером с ноготь, вторая перламутровая, чуть крупнее. Они переливались в такт
друг другу, как два сердца, бьющиеся в унисон.

— Их сделал первый царь Юга для своей человеческой невесты. С их помощью
можно дышать над водой и под водой. Переходить из мира в мир. — Мэйлянь подняла
глаза на внука. — Я хочу, чтобы ты взял их.

Юэчжу замер.

— Бабушка… ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что до того, как за тобой придут северные послы, ты
должен увидеть мир, который, возможно, никогда не увидишь, — голос Мэйлянь стал
твёрдым, как коралловый панцирь. — На поверхности живут люди. Они ходят на двух
ногах, у них нет хвостов. Они строят корабли — огромные деревянные рыбы,
которые плавают над водой. Я знаю, ты читал об этом в свитках.

— Я читал! — выдохнул Юэчжу, и его глаза цвета бирюзы засветились. В них
отразился восторг, который он так долго прятал под маской покорного сына. — Там
есть солнце. Говорят, оно золотое и такое яркое, что на него нельзя
смотреть. А ещё там есть ветер — его можно чувствовать кожей.
И звёзды — они висят прямо над головой, как россыпь жемчуга.

— Нельзя, — усмехнулась старейшина, но в глазах у неё стояли слёзы. — Я
была на поверхности один раз, пятьсот лет назад. Ослепла на три дня. Но оно
того стоило.

Юэчжу прижал ладони к груди. Он вдруг почувствовал, как внутри
расправляются крылья.

— А легенда… про затонувшее королевство? — спросил он. — Ты обещала
рассказать.

Мэйлянь посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах отразилась память,
которой не должно было быть у русала — память о чужой земле.

— Было на суше одно королевство. Цветущая долина, окружённая горами. Там
росли персиковые сады, которые цвели даже зимой, и бамбуковые рощи, в которых,
говорили, живут духи. Правил им род Лин — Драконы Леса.

— Драконы, как наш род? — перебил Юэчжу.

— Нет. Наши драконы — водные. Их — земные. — Старейшина погладила позвонок
на своей шее. — Но соседний император позавидовал их богатству. Пришла война.
Горели леса, пылали города. Трава выгорела до пепла, реки почернели от крови. И
когда дым рассеялся, выжил только один — младший принц. Ему тогда было
двенадцать.

Юэчжу представил мальчика, который остался один среди пепелища. Ему стало
холодно, хотя вода вокруг была тёплой.

— Он сбежал на корабле, — продолжала Мэйлянь. — Говорят, нашёл старую
джонку, которая принадлежала его матери, и уплыл в открытое море. А потом стал
пиратом.

— Пиратом? — Юэчжу знал это слово из свитков. Морские разбойники.
Люди, которые живут вне закона.

— Да. Говорят, он всё ещё плавает по океанам. Его корабль чёрный, с золотым
драконом на парусах. И он никому не спускает пощады, потому что у него уже нет
дома, который можно было бы защищать. Только месть. — Мэйлянь замолчала, и в
тишине комнаты стало слышно, как далеко-далеко поёт кит. — Говорят, его зовут
Лин Хайлун. Морской дракон.

Юэчжу повторил имя про себя, и оно показалось ему странно красивым. Острым,
как лезвие, и печальным, как похоронная песнь.

— Бабушка, — Юэчжу взял её за руку. — Ты поэтому даёшь мне жемчужины? Чтобы
я никогда не стал как он? Чтобы я увидел счастье до того, как меня запрут?

— Я даю их тебе, потому что люблю тебя, — ответила Мэйлянь. — И потому что
слово, данное под страхом, — не слово. Оно цепи. А цепи нужно рвать.

Она надела браслет на запястье внука. Золотая нить мягко сжалась,
подстроившись под размер. Две жемчужины засветились в такт сердцебиению Юэчжу —
тепло, живо, словно маленькие солнца.

— У тебя есть время до рассвета, — сказала старейшина. — Всплыви, посмотри
на поверхность. Но помни: никому не показывайся. Не подплывай к кораблям. И
вернись до того, как вода станет розовой. Понял?

Юэчжу кивнул. Он поцеловал бабушку в морщинистую щеку, чувствуя солёный
вкус её слёз.

— Я вернусь, — прошептал он. — Клянусь хвостом.

— Не клянись тем, что можешь потерять, — ответила Мэйлянь. — Просто
возвращайся.

Юэчжу оттолкнулся от кораллового пола и рванул вверх, к выходу из дворца.
Хвост работал мощно и плавно, разгоняя воду. За ним тянулся след из серебряных
пузырьков.

Сзади донеслось:

— И не подплывай к чёрным кораблям! Особенно к тем, на которых золотой
дракон!

Но Юэчжу уже не слышал. Или сделал вид, что не слышал.

Вода над ним становилась всё светлее.

Толща океана, которая на глубине казалась бесконечной и тёмной, теперь
приобретала цвет расплавленного сапфира — синего, пронзительного, с прожилками
лунного света. Юэчжу никогда не поднимался так высоко. В детстве ему запрещали
заплывать выше коралловых садов — «там холодно, там хищники, там чужие».

Но сейчас он чувствовал только восторг.

Сначала он увидел свет, которого не бывает под водой — не зелёный, не
голубой, а белый, чистый, как первый снег. Он пробивался сверху,
как иглы сквозь ткань, как обещание чего-то невероятного.

Юэчжу зажмурился на секунду, а когда открыл глаза…

Поверхность.

Волны. Тысячи и тысячи волн, которые бегут и разбиваются друг о друга,
подбрасывая вверх солёную пыльцу. Они шумят — под водой Юэчжу слышал пение
китов и треск кораллов, но этот звук был другим. Живым. Грозным.
Свободным.

А над ними — небо.

Огромное, бесконечное, тёмно-синее с краями, которые уже наливались
фиолетовым — скоро рассвет. На небе горели странные точки. Свитки называли
их звёздами. Они мерцали, как крошечные жемчужины, разбросанные по
чёрному бархату. Некоторые были крупнее, некоторые мельче, но все они смотрели
на Юэчжу с высоты, и ему казалось, что они улыбаются.

Юэчжу высунул голову из воды и вдохнул.

Воздух оказался солёным, холодным, живым. Он заполнил лёгкие —
там, где у людей были лёгкие, а у русалов — особые мешки, позволявшие дышать и
под водой, и над водой. Этот воздух пах водорослями, рыбой, солью и чем-то ещё
— чем-то, чего Юэчжу не мог назвать.

Он закашлялся, потом засмеялся. Громко, звонко, как ребёнок, который
впервые увидел игрушку.

— Это… это удивительно! — прошептал он.

Он огляделся по сторонам. Вокруг была только вода и небо. Никаких кораблей.
Бабушка, наверное, волновалась зря. Он один, и никто его не увидит.

Юэчжу перевернулся на спину, раскинув руки в стороны. Его серебряные волосы
растекались по воде, как жидкий свет, а хвост цвета опала лениво покачивался в
такт волнам. Сверху, со звёздного неба, он, наверное, выглядел как падающая
звезда — такая же яркая и такая же одинокая.

— Я хочу запомнить это навсегда, — прошептал он в темноту. — Даже если
завтра меня увезут на Север, я буду помнить это утро и день. Эти волны. Этот
воздух. Эти звёзды.

Он закрыл глаза, позволяя волнам качать себя. Тёплое течение поднималось из
глубин, лаская его чешую. На секунду Юэчжу почувствовал себя по-настоящему
свободным — впервые за восемнадцать лет.

А потом услышал звук, которого никогда не слышал под водой.

Грохот. Треск. Человеческие крики.

И запах крови.

Юэчжу резко открыл глаза. Сердце заколотилось где-то в горле.

В двух сотнях метров от него вода вздыбилась, и из-за поворота, рассекая
волны, вылетели два корабля. Один — чёрный, с золотым драконом на парусах.
Второй — алый, императорский, уже объятый пламенем.

Бабушка говорила не подплывать к чёрным кораблям.

Бабушка не знала, что чёрный корабль сейчас идёт прямо на него.

Юэчжу открыл глаза и перевернулся.

В двух сотнях метров от него сталкивались два корабля.

Один был огромным, трёхмачтовым, с чёрными парусами, которые даже в темноте
раннего утра отливали бархатом. На парусах золотом был вышит дракон — не
водяной, а земной, с крыльями и длинным хвостом. Дракон сжимал в лапе
жемчужину.

Второй был поменьше, изящнее, с алыми парусами, расшитыми императорскими
драконами. На его корме Юэчжу разглядел герб — хризантема и меч. Этот корабль
был богатым. И он горел.

Чёрный корабль уже брал алый на абордаж.

Юэчжу не знал человеческих законов войны на море, но он знал одно: если он
останется здесь, его увидят. Бабушка говорила: «Никому не показывайся».
А если увидят — поймают. А если поймают — продадут. А если продадут — он
никогда не вернётся домой.

Он уже начал погружаться обратно в воду, набирая воздух в лёгочные мешки,
когда алый корабль взорвался.

Взрыв был такой силы, что волна докатилась до Юэчжу, отбросив его на десять
метров. Уши заложило. Вода вокруг наполнилась обломками — щепками, кусками
парусов, канатами, досками с позолотой.

И телами.

Люди падали в воду — одни уже мёртвые, с остекленевшими глазами, другие
корчились от боли, хватались за обломки, кричали. Кровь окрашивала волны в
тёмное, липкое, страшное.

Юэчжу замер. Он никогда не видел смерти. Под водой смерть была тихой — рыба
просто переставала двигаться и опускалась на дно, и её тело становилось частью
кораллового сада. Здесь же смерть кричала. Дёргалась. Хватала его за хвост
мокрыми пальцами.

— Помогите! — донеслось сзади.

Юэчжу обернулся. В трёх метрах от него человек в рваной алой форме бился в
воде. Его лицо было залито кровью, один глаз не открывался, но второй — чёрный,
живой — смотрел прямо на Юэчжу.

И в этом взгляде не было страха. Там было удивление.

— Рыба… ?.. — прошептал человек, прежде чем его голова ушла под воду.

Юэчжу рванул к нему.

Он схватил человека за шиворот и вытащил на поверхность, поддерживая его
голову над водой. Человеческое тело оказалось тяжёлым — гораздо тяжелее, чем
Юэчжу предполагал. Под водой русал мог поднять кита, но над водой его силы
ослабевали. Мышцы хвоста, привыкшие к сопротивлению воды, теперь казались
вялыми.

— Дыши! — приказал Юэчжу, встряхивая человека. — Просто дыши, слышишь?!

Человек судорожно вдохнул, закашлялся кровью и потерял сознание. Его веки
дрогнули и закрылись, оставив на лице спокойное, почти мирное выражение.

А в следующую секунду прямо перед Юэчжу из воды вырос огромный обломок
мачты, покрытый острыми щепками. Его подняло волной от взрыва, и теперь он
падал, вращаясь, прямо на них.

Юэчжу успел оттолкнуть тело человека в сторону — оно мягко поплыло к другим
обломкам — но сам не увернулся.

Острая щепка, длиной с руку, вонзилась ему в бок, чуть выше хвоста.

Боль была острой, горячей, непривычной. Под водой раны затягивались быстро
— чешуя срасталась, плоть регенерировала. Но над водой… над водой русал был
уязвим. Кровь хлынула из раны, окрашивая воду вокруг в алое, яркое, страшное.

Юэчжу зашипел сквозь зубы, хватаясь за обломок. Он выдернул щепку — и чуть
не потерял сознание от боли.

— Браслет, — прошептал он, хватаясь за запястье. Жемчужины горели горячо,
почти обжигая кожу. — Нужно вернуться… бабушка…

Он попытался нырнуть, погружая голову в спасительную глубину. Но хвост
слушался плохо — боль мешала двигаться, мышцы сводило судорогой. Кровь всё
текла, и с каждым мгновением Юэчжу чувствовал, как силы покидают его.

— Нет, — прошептал он. — Нет, только не здесь. Я не хочу умирать над водой.

Он закрыл глаза, собираясь с силами для последнего рывка.

А когда открыл — его накрыла тень.

Лин Хайлун стоял на носу корабля и смотрел, как догорает императорская
галера.

Он любил это зрелище — огонь на воде, чёрный дым, который поднимается к
звёздам, запах горелого дерева и крови. Это напоминало ему о доме. О том, как
горели персиковые сады. О том, как плакала мать. О том, почему он больше
никогда не позволит себе быть слабым.

— Капитан, — к нему подбежал боцман — коренастый мужчина с лицом,
изрезанным шрамами, с крюком вместо левой руки. Его звали Лао Хай, что
значило Старое Море, и он был единственным членом команды, кто
помнил Хайлуна ребёнком. — Мы собрали трофеи. Золото, шёлк, оружие. Потерь нет.

— Хорошо, — голос Хайлуна был низким, спокойным, как вода в глубоководной
впадине. Он поправил высокий хвост чёрных волос, который трепал ветер, и
накинул на плечи чёрно-золотой плащ. — Уходим. Скоро рассвет, а в этих водах
патрулируют имперские корабли.

— Есть!

Боцман уже развернулся, чтобы отдать приказ, когда матрос на вантах —
молодой парень по имени Ань, самый зоркий на корабле — закричал:

— Капитан! В воде человек! Он… — голос Аня дрогнул. — Он двигается странно.

Хайлун подошёл к борту и посмотрел вниз.

В тёмной воде, среди обломков горящей галеры, кто-то бился. Не человек —
слишком длинные волосы, серебряные, как луна, разметались по поверхности,
отражая звёздный свет. И хвост. Хайлун прищурился, напрягая зрение.

Хвост был огромным, переливчатым, цвета опала — белый, розовый, голубой,
зелёный — все цвета радуги перетекали друг в друга на гладкой чешуе.

— Это русал, — тихо сказал Хайлун. — Живой русал.

Команда замерла. Легенды о русалах ходили среди пиратов с древних времён,
но никто никогда не видел их вживую. Считалось, что русалы утаскивают корабли
на дно, что они прокляты, что встреча с ними — к смерти.

— Капитан, может, оставим? — спросил Ань, побледнев. — Говорят, они
приносят беду.

— Говорят, что крысы бегут с тонущего корабля, а ты всё равно ешь сухари с
червями, — Хайлун сорвал с себя длинный плащ и прыгнул за борт.

Холод воды обжёг лицо, но он привык. За девять лет в открытом море он
привык ко всему — к голоду, к холоду, к крови. Он нырнул и через несколько
сильных гребков оказался рядом с существом.

Русал был прекрасен.

Хайлун успел заметить это, даже в мутной от крови воде. Бирюзовые глаза,
широко открытые от боли и страха. Длинные серебристые волосы, облепившие
бледное, почти прозрачное лицо. Тонкие черты, которые делали его красивейшим
созданием, которое Хайлун когда-либо видел.

Огромный хвост судорожно дёргался, пытаясь удержать тело на плаву, но
раненый бок не слушался. Кровь всё текла, и вода вокруг русала стала алой, как
цветы персика — те самые, что росли в саду Хайлуна, когда он был ребёнком.

— Ты человек, — прошептал русал, глядя на Хайлуна. В его голосе было
удивление и странное узнавание. — Как… как у тебя меч?

Этот вопрос был настолько нелепым в такой момент, что Хайлун почти
улыбнулся.

— Держись за меня, — приказал он, протягивая руку. — Иначе утонешь.

— Я не тону, я… я ранен, — русал указал на бок, из которого всё ещё
сочилась розовая кровь. — Над водой моё тело слабеет. Я не могу…

Он не договорил. Глаза закатились, и тело обмякло.

Хайлун не стал ждать. Он обхватил русала одной рукой за талию — хвост
оказался тяжёлым, скользким, неудобным, но тёплым, почти горячим — и поплыл к
кораблю. Вода вокруг окрашивалась в розовое, и Хайлун молился всем богам,
которых перестал почитать девять лет назад, чтобы русал не умер у него на
руках.

На борту ему помогли — матросы спустили верёвочную лестницу, боцман схватил
русала за плечи, и через минуту странное создание уже лежало на палубе,
распластавшись на мокрых досках.

И тогда случилось то, чего никто не ожидал.

Лин Хайлун вытащил русала на палубу.

Тело в его руках было скользким от крови и солёной воды, тяжёлым, но
податливым — как мокрый шёлк, намотанный на камень. Хайлун опустил свою ношу на
доски, и в тот же миг команда, столпившаяся вокруг, издала единый, сдавленный
выдох.

Потому что хвост русала начал исчезать.

Чешуя, переливчатая, опаловая, втягивалась в кожу с тихим, почти
музыкальным шелестом — словно кто-то провёл смычком по струнам под водой. Хвост
укорачивался, разделялся надвое, и кости внутри него перестраивались — не с
хрустом, как ожидали матросы, а с мягким, влажным звуком, похожим на движение
позвонков огромной рыбы.

Через несколько секунд на палубе, на мокрых досках, лежал не русал.

Лежал парень.

Совершенно обнажённый. Совершенно человеческий. Совершенно прекрасный.

Его тело оказалось длинным, стройным, почти невесомым — как у танцовщика
или у юного бога, которого только что вылепили из пены морской. Кожа была
бледной, молочной, с голубоватыми прожилками вен, просвечивающими на запястьях
и на внутренней стороне бёдер. Грудная клетка — узкая, с едва намеченными
мышцами, с розовыми сосками, которые сразу затвердели от ночного холода. Живот
— плоский, гладкий, без единого волоска, и только алая рана в боку нарушала эту
безупречность, словно трещина на фарфоровой вазе.

Бёдра были длинными, изящными, с идеальными линиями, которые сужались к
коленям, а ниже — к щиколоткам, тонким, как запястья. Ягодицы округлые,
плотные, словно две половинки персика, и между ними — тень, в которую матросы
уставились с открытыми ртами.

Волос на теле не было — только гладкая, нежная кожа, без единой царапины,
без мозолей, без следов труда. Эти ноги никогда не ходили по земле. Эти ноги
были созданы только ...

И волосы — серебряные, длинные, до поясницы, мокрые, облепившие лицо,
плечи, грудь, бёдра, как жидкое серебро.

Команда замерла.

Пятьдесят мужчин — пиратов, убийц, контрабандистов, которые видели всё:
смерть, насилие, золото, кровь — смотрели на обнажённого русала, и в их глазах
был не только страх. Там был голод. Тот самый, который появляется у
мужчин, когда они видят женщину. Но это это был мальчик. Самый красивый
мальчик, которого они когда-либо видели.

— Капитан… — прошептал Ань, молодой матрос с лицом, покрытым веснушками.
Его кадык судорожно дёрнулся. — Что это за…

— Молчать, — голос Хайлуна был тихим, но в нём звучал лёд, который никто не
осмеливался нарушить. Он обвёл взглядом команду — медленно, каждого по
отдельности. — Вы все. Убрались с палубы.

— Но капитан…

— Я сказал — убирайтесь! — рявкнул Хайлун, и в его голосе
вдруг проступила та самая порода, которая остаётся у принцев, даже когда они
становятся пиратами. Та, которая не терпит возражений. — Не на что тут глазеть.
Живо!

Матросы расступились, как волны перед носом корабля. Кто-то опустил глаза,
кто-то отвернулся, но все послушались. Боцман Лао Хай, самый старый и самый
верный, махнул рукой:

— По местам! Работы нет? Канаты проверить, паруса убрать! Живо-живо!

Палуба опустела за несколько секунд. Остались только Хайлун и
бесчувственное тело у его ног.

Хайлун быстро скинул с себя ханьфу — верхний слой, расшитый золотыми
драконами, оставив только чёрную нижнюю рубаху на завязках. Он наклонился и
накрыл парня, закутывая его в плотную, пахнущую морем и дымом ткань. Пальцы на
секунду замерли на ключицах — острых, хрупких, как крылья бабочки.

— Прости, — пробормотал Хайлун тихо, хотя русал был без сознания и не мог
его слышать. — Не думал, что так выйдет.

Он подхватил парня на руки — одной рукой под спину, другой под колени — и
понёс в каюту. Тело оказалось лёгким, почти невесомым, и это было странно: под
водой русалы двигали тонны воды, но над водой их человеческая плоть весила не
больше, чем у подростка.

Серебряные волосы свисали с его руки, касаясь палубы, оставляя за ними
влажный след. Голова русала безвольно лежала на плече Хайлуна, губы были
приоткрыты, и из них вырывалось слабое, тёплое дыхание.

Живой, подумал Хайлун. Ещё живой.

Он уложил русала на кровать — на чёрный шёлк, который стоил целое
состояние, но сейчас казался единственным местом, достойным этой бледной,
прекрасной кожи. Парень не просыпался.

Хайлун зажёг масляную лампу — вторую, третью. Каюта наполнилась тёплым,
мерцающим светом, и в этом свете русал выглядел ещё более нереальным.
Серебряные волосы разметались по чёрной подушке, как галактика на ночном небе.
Рубаха Хайлуна, которой он накрыл его, сползла с одного плеча, открывая ключицу
и грудь.

Хайлун отвернулся. Потом взял себя в руки и подошёл к раковине.

— Нужно промыть рану, — сказал он вслух, хотя говорил он только с самим
собой. — Морской водой. Для русалов она… она должна помочь. Наверное.

Он набрал в кувшин воды из бочки, которую матросы наполняли за бортом —
солёной, живой, океанской. Налил в миску. Намочил чистую тряпку.

— Я сейчас, — сказал он русалу. — Ты только не умирай.

Он сел на край кровати и осторожно откинул рубаху.

Под ней оказалось тело, от которого у Хайлуна перехватило дыхание.

Он видел красивых мужчин и женщин. Он жил среди пиратов, которые не
отличались стыдливостью. Он знал, как выглядит человеческая плоть — в бою, в
мире, в постели.

Но это было другое.

Кожа русала светилась изнутри — не так, как у людей, которые отражают свет,
а так, как светятся сами глубины океана. Под кожей, казалось, текло жидкое
серебро. Каждый мускул был выточен природой с такой тщательностью, будто этот
парень был не рождён, а вырезан из кости и жемчуга.

Хайлун провёл тряпкой по краю раны. Русал вздрогнул во сне и тихо застонал
— низко, гортанно, так, что у Хайлуна свело живот.

— Тихо, — прошептал он. — Тихо-тихо.

Рана была глубокой, но не смертельной. Щепка прошла под кожей, не задев
внутренностей. Хайлун промыл её солёной водой — и заметил, как края раны начали
розоветь, наливаться новой плотью.

Морская вода ускоряет заживление, понял он. Для них она как
лекарство.

Он наклонился ближе, чтобы рассмотреть получше, и его волосы — чёрные,
длинные, собранные в высокий хвост — упали вперёд, коснувшись лица русала.
Парень пошевелился.

— Не… не отдавай меня… Северу… — прошептал он, не открывая глаз.

Хайлун замер. Потом медленно выпрямился.

— Никто тебя никому не отдаст, — сказал он так тихо, что сам едва услышал.
— Пока ты на этом корабле — ты под моей защитой.

Русал открыл глаза.

Бирюзовые.

Такие яркие, такие чистые, что Хайлун на секунду забыл, как дышать. В них
отражался свет лампы, и казалось, что в этих глазах горит целое море.

— Ты… — прошептал русал, глядя на Хайлуна снизу вверх. — Ты спас меня.

— Ты уже говорил.

— Я думал, мне приснилось.

Хайлун усмехнулся — уголками губ, холодно, как он умел только с врагами. Но
сейчас это была не холодность. Это была неловкость.

— Не приснилось. Ты на моём корабле. В моей постели.

Русал опустил глаза вниз, посмотрел на своё тело, прикрытое чужой рубахой,
на свои ноги — длинные, босые, с идеальными пальцами, которые он шевелил с
удивлением, как ребёнок, впервые увидевший игрушку.

— Мои ноги, — прошептал он. — Они… красивые?

Хайлун отвернулся. Слишком быстро. Слишком резко.

— Одевайся, — сказал он, вставая. — Я принёс штаны.

— Я не умею одеваться, — в голосе русала прозвучала растерянность. — У нас
под водой нет одежды. Только украшения.

Хайлун замер, спиной к нему. Он слышал, как шуршит шёлк — русал пытается
сесть, и рубаха сползает с его плеч. Слышал его сбитое дыхание. Слышал, как он
тихо ойкнул от боли в боку.

— Не двигайся, — сказал Хайлун, не оборачиваясь. — Я сам.

Он повернулся.

Русал сидел на кровати, поджав под себя ноги по-восточному — и эта поза
была убийственной. Бёдра раздвинулись ровно настолько, чтобы Хайлун
мог видеть, как рубаха задралась почти до талии, открывая гладкую внутреннюю
поверхность бёдер, и ту самую тень между ног, которую он старательно не
замечал. Ягодицы русала, округлые и плотные, касались пяток, и от этого мышцы
на бёдрах напрягались, создавая идеальные линии.

Хайлун перевёл взгляд выше. Живот — плоский, с едва заметной дорожкой мышц,
спускающейся от грудины вниз, к пупку, а ниже — снова тень, и он не
должен был смотреть туда, но смотрел.

— Ты краснеешь, — заметил русал с любопытством. — У людей так бывает?

— Это от жары, — рявкнул Хайлун и схватил штаны. — Подними бёдра.

Русал послушно приподнялся, опираясь на руки, и Хайлун натянул на него
штаны — слишком быстро, слишком грубо, но это было лучше, чем смотреть ещё
секунду. Пальцы скользнули по щиколоткам, по икрам, по коленям — и он
почувствовал, как горяча кожа русала. Горячее, чем у людей.

— Ты весь горишь, — сказал Хайлун, заправляя края штанов.

— Это от тебя, — ответил русал, и в его голосе не было кокетства. Только
правда. — Ты очень тёплый. Как течение Гольфстрим.

Хайлун не нашёлся, что ответить.

Он молча завязал завязки на штанах, потом поправил рубаху на плечах русала.
Его пальцы задержались на воротнике, поправляя ткань, и он заметил тонкую нить
на шее — с маленькой голубой жемчужиной.

— Это что? — спросил он.

Русал поднял руку и показал браслет на запястье — две жемчужины, голубая и
перламутровая.

— Парные. Бабушка дала. — Он посмотрел на запястье Хайлуна, прикрытое
рукавом. — У тебя тоже есть. Я видел, когда ты меня нёс.

Хайлун медленно закатал рукав. Тонкий золотой браслет, тот самый, что мать
надела ему перед смертью. Перламутровая жемчужина.

— Моя мать сказала: «Она приведёт тебя к тому, кого ты полюбишь».

— И привела? — спросил русал.

Хайлун посмотрел ему в глаза. Бирюзовые. Бездонные.

— Не знаю ещё, — ответил он.

Юэчжу сидел на кровати, поджав босые ноги под себя, и смотрел, как Хайлун
зашивает его рану. Больно было — особенно когда игла входила в кожу — но он
терпел. Его учили не кричать.

— Расскажи о себе, — попросил Юэчжу. — Ты правда тот принц? Из затонувшего
королевства?

Хайлун сделал очередной стежок, не поднимая головы.

— Правда.

— Твоё королевство сгорело?

— Сгорело.

— А ты… ты один выжил?

— Один.

Юэчжу замолчал. Ему стало холодно, хотя в каюте было тепло.

— Моя бабушка рассказывала. У неё есть древний свиток. Про род Лин —
Драконов Леса. Она сказала, что тебя зовут Лин Хайлун. Что ты стал пиратом. Что
ты ищешь мести.

Хайлун закончил стежок, откусил нить зубами.

— Месть — это для тех, у кого есть будущее. У меня будущего нет. Есть
только вчера.

— Неправда, — Юэчжу коснулся его руки. Хайлун вздрогнул, но не отдёрнул. —
Ты спас меня. Значит, у тебя есть сердце. А если есть сердце, есть и будущее.

Хайлун поднял голову. Их лица разделяли несколько дюймов.

— А ты? — спросил он. — Почему ты здесь? Почему русал — на поверхности,
один, раненый?

Юэчжу опустил глаза. Его длинные серебряные волосы упали вперёд, скрывая
лицо.

— Меня обещали в мужья принцу Севера, — сказал он тихо. — Мой отец должен
царю Севера. Двадцать лет назад Север помог Югу в битве, и мой дед отдал в жёны
царю Севера свою младшую дочь — мою тетю. Она умерла через три года. А когда
она умерла, царь Севера сказал: «Тогда отдадите внука».

— И твой отец согласился?

— У него не было выбора. Честь — единственное, что осталось у Юга. А если
он нарушит слово, Север объявит войну. И тогда погибнут все.

Хайлун молчал. Он знал это чувство — когда честь становится цепью.

— Но бабушка, — Юэчжу поднял глаза, и в них загорелся тот самый огонь,
который Хайлун уже видел на поверхности, — бабушка дала мне эти жемчужины. И
разрешила подняться на поверхность. Увидеть солнце. Хотя бы раз, до того, как
меня запрут на Севере навсегда.

— И ты увидел?

— Я увидел кровь, — Юэчжу горько улыбнулся. — И тебя.

Они помолчали. Лампы мерцали, отбрасывая танцующие тени на стены. За бортом
плескались волны, и где-то вдалеке кричала чайка.

— А как ты стал пиратом? — спросил Юэчжу.

Хайлун откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. В этом жесте вдруг
проступил не пират, а уставший принц — тот, кому двадцать один, а кажется, что
все сто.

— Когда сгорел дворец, мне было двенадцать. Мать спрятала меня в подвале —
там, где хранили вино. Я сидел в бочке из-под риса и слушал, как кричат люди.
Как падают стены. Как умирает моя нянька.

Юэчжу замер. Ему казалось, что он чувствует запах гари — хотя вокруг пахло
только морем и маслом.

— А потом я вышел. Вокруг были только пепел и трупы. Я брёл по саду — там,
где росли персиковые деревья. Они все сгорели. Только одно стояло — обгоревшее,
чёрное, но живое. — Хайлун посмотрел на свои руки. — Я сорвал с него один
персик. Он был горячим. Я съел его и пошёл к морю.

— И нашёл корабль?

— Нашёл. Материнский. Она держала его для торговли. Я не умел управлять, но
ветер был попутный. И я просто плыл. Три дня без еды, без воды. Потом меня
подобрали пираты. — он усмехнулся. — Сначала хотели убить. Потом увидели, что я
умею читать карты. А потом я сам стал капитаном.

Юэчжу слушал, не дыша.

— Ты поэтому такой… холодный? — спросил он.

— А ты поэтому такой горячий? — ответил Хайлун.

Юэчжу улыбнулся — и в этой улыбке снова было что-то детское, чистое.

— Я просто любопытный, — сказал он. — Бабушка говорит, что любопытство
сгубило кота. А у русалов вместо кота — рыбы.

— И что, рыбы тоже тонут?

— Рыбы не тонут. Они просто уплывают.

Хайлун смотрел на него и чувствовал, как внутри, в том месте, которое он
считал мёртвым девять лет, что-то начинает оттаивать.

— Ты голоден? — спросил он, вставая. — Время позднее. Команда уже спит. Но
на камбузе должна быть лапша.

Юэчжу посмотрел на него с таким выражением, будто Хайлун только что
предложил ему луну.

— Лапша? Это… то, что едят люди?

— Одно из немногого, что я умею готовить, — Хайлун протянул руку. — Пойдём.

Камбуз «Жемчужного дракона» был маленьким, тесным, пропахшим чесноком,
имбирём и рыбой. Медная посуда висела на крючках, поблёскивая в свете одной
масляной лампы. За переборкой кто-то храпел — видимо, кок, который отработал
свою смену.

Хайлун поставил Юэчжу на табурет — босого, закутанного в свою рубаху, с
растрепавшимися серебряными волосами. Русал смотрел на всё с таким восторгом,
будто попал в сокровищницу.

— Что это? — спросил он, указывая на связку сушёного кальмара.

— Еда.

— А это?

— Нож.

— А это?

— Печь. Не трогай, горячо.

Хайлун разжёг огонь, поставил воду. Пока она грелась, он нарезал имбирь,
чеснок, зелёный лук. Движения его были быстрыми, точными — он привык готовить
сам, когда команда спала. Это был единственный час в сутках, когда он мог
побыть один. Но сейчас он не был один.

Юэчжу сидел на табурете, поджав ноги, и наблюдал за ним. Его глаза —
бирюзовые, огромные — следили за каждой движением Хайлуна, за каждым взмахом
ножа, за каждым вздохом.

— Ты красиво двигаешься, — сказал он вдруг.

Хайлун замер с ножом в руке.

— Что?

— Ты двигаешься как вода. Плавно. Как будто ты тоже русал, только на суше.

— Я пират, — буркнул Хайлун, отворачиваясь. — Мы двигаемся, чтобы убивать.

— А сейчас ты готовишь лапшу. Для меня. — Юэчжу улыбнулся. — Значит, ты
двигаешься и для того, чтобы кормить.

Хайлун ничего не ответил. Он бросил лапшу в кипящую воду, добавил соевый
соус, кунжутное масло, щепотку сахара. Через минуту поставил перед русалом
миску — дымящуюся, ароматную.

— Ешь, — сказал он. — Палочками.

Юэчжу взял палочки. Они выпали из пальцев три раза, прежде чем он смог
ухватить хотя бы одну лапшину. Хайлун вздохнул, сел рядом и намотал лапшу на
свои палочки.

— Открывай рот.

Юэчжу послушно открыл. Хайлун поднёс лапшу к его губам — и в этот момент
понял, что совершил ошибку. Губы русала оказались мягкими, тёплыми, влажными.
Они сомкнулись вокруг дерева, втянули лапшу, и Юэчжу зажмурился от
удовольствия.

— Это… это божественно! — выдохнул он. — Что это за магия?

— Это называется «еда», — Хайлун отодвинулся на безопасное расстояние. —
Ешь сам.

— Не умею. — Юэчжу протянул палочки ему. — Покорми меня. Пожалуйста.

В его голосе не было кокетства. Он действительно не умел. И Хайлун,
проклиная себя за слабость, взял палочки и начал кормить русала — ложку за
ложкой, лапшину за лапшиной.

Юэчжу ел с закрытыми глазами, иногда постанывая от удовольствия. Эти звуки
действовали на Хайлуна так, как не действовали крики врагов.

— Ты должен вести себя тише, — сказал он сквозь зубы.

— Почему?

— Потому что команда спит.

— А если проснутся?

— Увидят меня, кормящего русала с ложечки. И я потеряю репутацию.

Юэчжу открыл глаза и посмотрел на него с любопытством.

— А что, пираты не кормят русалов?

— Пираты их убивают.

— А ты?

— А я, видимо, дурак.

Юэчжу засмеялся — тихо, мелодично, как ручей. И в этом смехе Хайлун услышал
то, чего не слышал девять лет: жизнь.