После ужина они поднялись на палубу.

Команда действительно спала — кто в гамаках, кто прямо на канатах, кто в
трюме. Только вахтенный на носу клевал носом, прислонившись к бизань-мачте.

Ночь была ясной. Луна — полная, огромная, жёлтая, как глаз кота — висела
прямо над мачтой. Звёзды горели так ярко, что, казалось, их можно достать
рукой. Море было спокойным — ни волны, ни ряби, только тихое дыхание океана.

Юэчжу шёл босиком по палубе, чувствуя дерево под ногами. Каждая доска была
для него открытием — шершавая, гладкая, тёплая от дневного солнца (хотя солнце
уже давно село). Иногда он останавливался и трогал пальцами ног канаты, люки,
шкивы.

— Это всё такое… живое, — прошептал он. — Как будто корабль дышит.

— Он дышит, — ответил Хайлун, идя рядом. — У каждого корабля есть душа. Её
вкладывает капитан.

— А какую душу вложил ты?

Хайлун промолчал.

Они дошли до кормы. Здесь, у самого борта, стояла скамья — Хайлун любил
сидеть здесь по ночам, смотреть на кильватерный след, который тянулся за
кораблём, и думать. О чём — он не говорил никому.

Юэчжу сел на поручни, балансируя босыми ступнями. Ветер трепал его
серебряные волосы, развевая их как знамя. Рубаха надулась, облепив грудь, и
Хайлун снова увидел очертания его тела — тонкого, гибкого, нечеловечески
прекрасного.

— Ты смотрел на звёзды? — спросил Юэчжу, глядя в небо.

— Смотрел.

— А что ты видел?

— Пустоту.

Юэчжу повернулся к нему. В лунном свете его глаза казались не бирюзовыми, а
почти прозрачными — как вода в роднике.

— А я вижу дорогу, — сказал он. — Звёзды — это маяки. Они показывают путь
домой.

— У меня нет дома.

— У меня тоже скоро не будет, — Юэчжу посмотрел на свои руки. — Но когда я
смотрю на звёзды, мне кажется, что где-то там, наверху, есть место, где я смогу
быть свободным. Где меня не продадут, не обещают, не заставят…

— Не заставят? — переспросил Хайлун.

— Не заставят любить того, кого я не выбирал.

Они замолчали. Луна отражалась в воде, и море казалось жидким серебром.

— Юэчжу, — Хайлун произнёс его имя впервые. Оно оказалось сладким на языке
— как персик, как мёд, как что-то, что хочется пробовать снова и снова.

— Да?

— Ты… — он замолчал. Потом шагнул вперёд. — Ты боишься меня?

— Нет.

— Почему?

— Потому что когда ты на меня смотришь, у тебя в глазах нет голода. Там
есть что-то другое. Я не знаю, как это называется.

— Как?

— Тоска, — сказал Юэчжу. — Ты скучаешь по чему-то, чего уже
нет. И ищешь это во мне.

Хайлун замер. Никто никогда не говорил ему таких слов. Никто не видел его
насквозь.

— А ты что ищешь во мне? — спросил он хрипло.

Юэчжу поднял руку и коснулся его лица. Пальцы — тонкие, прохладные,
пахнущие морем — скользнули по скуле, по губе, по подбородку.

— Я ищу того, кто скажет мне, что я не вещь, — прошептал русал. — Что я
могу выбирать. Что я могу любить.

Они стояли так близко, что Хайлун чувствовал его дыхание на своих губах —
солёное, тёплое, живое.

— Любить, — повторил Хайлун. — Ты знаешь, что это такое?

— Нет, — ответил Юэчжу. — Но хочу узнать.

И он поцеловал его.

Первый поцелуй вышел неуклюжим — русал не знал, куда девать нос, как
дышать, куда положить руки. Но Хайлун его поймал — придержал за затылок,
притянул ближе. Губы оказались мягкими, влажными, сладкими — пахли лапшой,
морем и чем-то ещё, чем-то неуловимым.

Юэчжу застонал — тихо, удивлённо, когда язык Хайлуна коснулся его нёба. Он
вцепился в плечи пирата, и его ноги подкосились. Хайлун подхватил его, прижал к
себе, чувствуя, как бьётся сердце русала — часто, громко, как птица в клетке.

— Я не отпущу тебя, — прошептал Хайлун в его губы. — Слышишь? Я не отпущу
тебя никуда. Ни на Север, ни на Юг, никуда. Ты останешься со мной.

— Останусь, — выдохнул Юэчжу, и снова поцеловал его — уже увереннее,
глубже, отчаяннее.

Они целовались, пока у обоих не кончился воздух. А потом Хайлун подхватил
русала на руки — тот даже не сопротивлялся, обвил его шею руками — и понёс в
каюту.

Луна светила им вслед, и звёзды, казалось, замерли, чтобы не мешать.

В каюте горела только одна лампа.

Хайлун опустил Юэчжу на кровать, на чёрный шёлк, и встал над ним, глядя
сверху вниз. Серебряные волосы русала разметались по подушке, глаза блестели в
полумраке, губы были припухшими от поцелуев.

— Ты уверен? — спросил Хайлун. — Ты ранен. Ты никогда не был с мужчиной. Ты
даже не человек.

— Я уверен, — ответил Юэчжу. — Я хочу, чтобы первым был ты. Даже если
завтра я умру.

— Не говори так.

— Тогда сделай так, чтобы я не захотел умирать.

Хайлун наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, чувствуя, как под
его ладонями дрожит тело русала. Он стянул с него рубаху — она упала на пол с
тихим шелестом. И снова перед ним было это тело — бледное, светящееся,
идеальное.

Грудь Юэчжу была узкой, с едва намеченными мышцами, с розовыми сосками,
которые затвердели от холода и возбуждения. Хайлун провёл по ним пальцами —
сначала одним, потом вторым, — и русал выгнулся, издав звук, похожий на всхлип.

— Что ты делаешь? — прошептал он.

— Узнаю тебя, — ответил Хайлун, наклоняясь и беря сосок в рот.

Юэчжу вскрикнул — громко, отчаянно, и тут же зажал рот ладонью.

— Тише, — хрипло сказал Хайлун. — Команда спит.

— Тогда не делай так, — выдохнул русал.

Хайлун усмехнулся и переместился ниже. Живот Юэчжу был плоским, гладким, с
дорожкой света, которая тянулась от пупка вниз. Рана уже почти затянулась —
розовый шрам, который Хайлун поцеловал, чувствуя, как под губами дёргаются
мышцы.

— Это… это тоже ласка? — спросил Юэчжу, тяжело дыша.

— Всё, что я делаю, — ласка.

Хайлун стянул с него штаны.

Юэчжу лежал перед ним полностью обнажённым — прекрасный, хрупкий,
доверчивый. Его бедра были разведены в стороны, ягодицы напряжены, а между ног
— член, уже твёрдый, розовый, с капелькой влаги на головке. Хайлун смотрел на
него и не мог поверить, что это создание — настоящее.

— Я никогда… — начал Юэчжу.

— Я знаю, — перебил Хайлун, наклоняясь. — Я буду осторожен.

Он взял член русала в рот — и Юэчжу закричал, но уже не зажимая рот. Стон
вырвался из него сам — высокий, отчаянный, полный такого наслаждения, которого
он никогда не знал под водой.

Хайлун работал ртом и руками, чувствуя, как тело под ним извивается, как
пальцы русала вцепились в его волосы, дёргают, притягивают ближе. Юэчжу
двигался бедрами навстречу, неопытный, жадный, и через несколько минут кончил с
тихим, почти детским плачем.

Хайлун поднял голову, вытер губы.

— Это только начало.

Он разделся сам — быстро, не глядя на Юэчжу, потому что боялся, что если
посмотрит, то не сможет остановиться. Но русал смотрел на него — на его широкие
плечи, на шрамы на груди, на твёрдый, напряжённый член, который требовал
выхода.

— Ты такой… большой, — прошептал Юэчжу. — Это поместится?

— Поместится, — Хайлун достал баночку с маслом — кунжутным, для готовки,
другого не было. — Будет больно сначала. Но потом…

— Я хочу, — перебил Юэчжу. — Всё. Сразу.

Хайлун смазал пальцы, опустился ниже. Русал напрягся, когда холодное масло
коснулось его , но не отодвинулся. Он только закусил губу и закрыл глаза.

Первый палец вошёл с трудом — Юэчжу был узким, тугим, девственным. Второй —
с тихим стоном. Третий — со слезами.

— Терпи, — прошептал Хайлун, целуя его колено. — Терпи, лунная жемчужина.

— Я терплю, — выдохнул Юэчжу. — Я ради тебя… всё стерплю.

Когда Хайлун вынул пальцы и приставил к входу головку своего члена, Юэчжу
открыл глаза. В них не было страха. Там было ожидание. И любовь.

— Давай, — сказал он.

Хайлун вошёл.

Медленно. С трудом. С наслаждением, которое разрывало его изнутри. Юэчжу
был горячим, живым, сжимающимся вокруг него, как море вокруг скалы. Русал
плакал — не от боли, а от того, что это было слишком, слишком хорошо, слишком
правильно.

— Ты внутри меня, — прошептал он, обхватывая Хайлуна ногами за талию. — Я
чувствую тебя. Ты…

— Я тоже, — Хайлун начал двигаться, медленно, глубоко. — Я тоже тебя
чувствую. Всего. До конца.

Они любили друг друга до самого утра. Хайлун учил Юэчжу, как двигаться
бедрами, как стонать тише, как сжиматься вокруг него сильнее. Юэчжу учил
Хайлуна, как быть нежным, как не бояться своих чувств, как говорить имя
любимого человека, не сжимая кулаки.

Он кончил второй раз, когда Хайлун вошёл в него особенно глубоко, и его
спина выгнулась, как лук, а ногти впились в плечи пирата.

— Люблю… — прошептал Юэчжу, теряя сознание. — Люблю тебя…

Хайлун кончил следом, взрываясь внутри него, и на несколько секунд мир
исчез. Не стало ни корабля, ни моря, ни Севера, ни Юга. Остались только они
двое — связанные телами, жемчужинами, судьбой.

Они лежали рядом, мокрые, обессиленные, счастливые.

Хайлун обнимал Юэчжу, прижимая его к своей груди, и чувствовал, как бьётся
сердце русала — ровно, спокойно, как прилив.

— Ты сказал, что не отпустишь меня, — прошептал Юэчжу, касаясь губами его
ключицы.

— Не отпущу, — ответил Хайлун, проводя рукой по серебряным волосам. — Ты
мой. Навсегда.

— А если меня будут искать?

— Я убью всех, кто придёт.

— А если придёт весь Север?

— Утоплю Север. — Хайлун поцеловал его в макушку. — Спи. Скоро рассвет.

Юэчжу закрыл глаза. Он слышал, как дышит Хайлун — глубоко, ровно,
убаюкивающе. Он чувствовал тепло его тела, сильное, надёжное, как подводный
камень. Он почти верил, что всё будет хорошо.

Но потом он услышал за окном крик чайки.

И вспомнил.

Если он не вернётся до того, как вода станет розовой, его найдут. И тогда
казнят бабушку. И тогда Хайлуна убьют. И тогда всё, что было этой ночью,
превратится в пепел.

Юэчжу открыл глаза.

Хайлун спал — впервые за девять лет спокойно, без кошмаров. Его лицо,
расслабленное, молодое, было красивым — не холодным, как днём, а почти детским.
Он сжимал Юэчжу в объятиях, как самую драгоценную вещь в мире.

— Прости, — прошептал Юэчжу, целуя его в губы — нежно, коротко, навсегда. —
Прости, любимый. Я должен.

Он выскользнул из объятий — тихо, как вода. Натянул на себя только рубаху
Хайлуна — ту самую, в которой был всю ночь. Босиком, босой, с растрепавшимися
волосами, он выбежал из каюты.

Палуба была пуста. Вахтенный спал. Луна уже садилась.

Юэчжу добежал до борта, вскочил на поручни, и в ту же секунду его ноги
начали превращаться обратно в хвост. Чешуя выросла мгновенно — белая, розовая,
опаловая, переливающаяся. Хвост сформировался за один удар сердца — мощный,
красивый, настоящий.

Он посмотрел на иллюминатор каюты. Там, за стеклом, спал Хайлун.

— Я вернусь, — сказал Юэчжу. — Клянусь хвостом. Я вернусь.

И прыгнул в океан.

Вода приняла его, как мать — ребёнка. Хвост ударил по волнам, и через
секунду русал уже скрылся в глубине, оставив на поверхности только круги
расходящейся воды.

А в каюте на подушке остался 
серебряный волос — и жемчужина на браслете Хайлуна горела всё слабее,
слабее, слабее…

Хайлун проснулся от холода.

Он протянул руку туда, где лежало тёплое тело, — и нащупал только пустоту и
влажный след на шёлке.

— Юэчжу? — позвал он, ещё сонный, ещё не верящий.

Тишина.

Он сел на кровати. Рядом никого. Только прядь серебряных волос на подушке.

Хайлун схватил её, прижал к лицу, вдыхая запах моря и персиков.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет…

Он выбежал на палубу босой, в одних штанах. Рассвет уже занимался — край
горизонта алел. Вода была розовой.

И никого.

Только чайки кружили над мачтой, и волны шептали что-то неразборчивое.

— Клянусь, — сказал Хайлун в пустоту, сжимая прядь волос в кулаке. —
Клянусь своей честью, своим кораблём, своей жизнью — я найду тебя. Даже если
для этого придётся утопить весь Север.

А на глубине, в перламутровой комнате, Шэнь Юэчжу упал на пол, обнимая свой
хвост, и заплакал в первый раз в жизни.

От того, что теперь у него была причина вернуться на поверхность.

Рассвет под водой наступал не так, как на поверхности. Здесь не было
золотых лучей, пронзающих небо. Вместо этого миллиарды розовых медуз,
вплетённых в коралловые ветви, начинали мягко пульсировать, наполняя воду
тёплым, живым свечением. Цвета становились насыщеннее: от бледно-жемчужного к
густому коралловому, от сиреневого к пурпурному.

Юэчжу лежал на полу перламутровой комнаты, обнимая свой хвост, и слёзы всё
ещё текли по его щекам — горячие, солёные, незнакомые. Под водой русалы не
плакали: соль моря была вокруг, и собственные слёзы казались лишними. Но сейчас
он плакал в первый раз в жизни и не мог остановиться.

Хвост его — опаловый, переливчатый — был перепачкан кровью. Не его кровью.
Той, что натекла на палубу «Жемчужного дракона» от раненых людей. От мертвых.
От того человека в алой форме, который смотрел на него чёрным глазом и
прошептал: «Рыба...?»

Юэчжу вздрогнул и прижал ладонь к боку. Рана затянулась — спасибо морской
воде, в которую он погрузился, когда прыгнул с корабля. Но шрам остался:
розовый, тонкий, как нить. И под чешуёй всё ещё чувствовалась тупая боль.

— Ты вернулся.

Голос раздался из дверей — не резкий, не злой, скорее усталый, как у
человека, который не спал всю ночь и боялся того, что увидит.

Юэчжу поднял голову.

В дверях стоял его отец — царь Шэнь Ланьтин.

Он был красив той строгой, холодной красотой, которая достаётся правителям,
пережившим не одну войну. Хвост его — цвета глубокого индиго, с серебряными
прожилками — медленно перебирал чешуёй, выдавая беспокойство. Волосы, чёрные с
проседью, были распущены — знак того, что он тоже не спал. На груди — нагрудник
из китового уса с вкраплениями жемчуга, символ царской власти.

— Отец, — Юэчжу попытался подняться, но хвост не слушался. Слишком много
эмоций, слишком мало сил.

Ланьтин шагнул внутрь. Его взгляд скользнул по сыну: по спутанным
серебряным волосам, по покрасневшим глазам, по запёкшейся крови на чешуе. И
остановился на запястье — там, где блестел золотой браслет с двумя жемчужинами.

— Где ты был? — голос отца был ровным, но Юэчжу знал: это спокойствие — как
гладь океана перед штормом.

— На поверхности, — ответил он тихо. Не видел смысла лгать.

— Один?

— Да.

— Ты поднимался на поверхность один? — в голосе Ланьтина прорезалось что-то
острое. — В восемнадцать лет, без охраны, без разрешения, зная, что через три
дня за тобой придут послы Севера?

— Зная, — Юэчжу поднял глаза на отца. В них всё ещё стояли слёзы, но голос
был твёрдым. — Я хотел увидеть солнце. Хотя бы раз. До того, как меня запрут в
ледяных дворцах навсегда.

Ланьтин замер.

На несколько долгих ударов сердца в комнате было тихо — только шорох чешуи
отца да далёкое пение кита.

— Ты сражался? — спросил Ланьтин, указывая на кровь.

— Нет. Я видел битву. Корабли. Люди убивали друг друга. Один корабль
взорвался. — Юэчжу закрыл глаза, и перед ними снова встали языки пламени над
водой. — Я пытался спасти человека, но его убило обломком. А меня ранило.

— Тебя ранило? — Ланьтин в два взмаха хвоста оказался рядом, опустился на
колени, взял сына за подбородок, поворачивая лицо к свету. — Где?

— Здесь, — Юэчжу указал на шрам на боку. — Уже затянулось.

Ланьтин провёл пальцем по тонкой розовой линии. Его рука дрожала —
чуть-чуть, незаметно для постороннего, но Юэчжу почувствовал эту дрожь.

— Кто тебя спас? — спросил царь, и в его голосе была не только тревога, но
и подозрение. — На поверхности ты не мог залечить рану сам. Морская вода
помогает, но не настолько быстро. Тебя лечили.

Юэчжу промолчал. Его рука невольно сжала браслет — две жемчужины потеплели
в ответ.

Ланьтин перевёл взгляд на браслет и вдруг побелел. Не побледнел — именно
побелел, как будто вся кровь отхлынула от лица.

— Парные жемчужины, — прошептал он. — Это Мэйлянь дала тебе?

— Бабушка хотела, чтобы я увидел мир, прежде чем…

— Молчать! — рявкнул Ланьтин, и его хвост ударил по полу с такой силой, что
перламутровые плиты пошли трещинами. Юэчжу никогда не видел отца в такой
ярости. — Ты понимаешь, что ты наделал? Ты не просто поднялся на поверхность.
Ты связал себя с кем-то через парные жемчужины! Твой браслет — не просто
украшение. Он соединяет тебя с носителем второй жемчужины. И если этот носитель
— человек, пират, враг, то ты…

— Я знаю, — тихо сказал Юэчжу. — Я знаю, отец. Это был пират. Капитан
чёрного корабля. Его зовут Лин Хайлун. Он спас мне жизнь, перевязал рану,
накормил. А потом я… я сбежал.

— Сбежал? — Ланьтин схватил сына за плечи, встряхнул. — Ты сбежал от того,
кто тебя спас? Ты вернулся домой, хотя мог остаться?

— Потому что если бы я не вернулся, бабушку казнили бы. Или меня нашли бы.
И тогда Север объявил бы войну Югу. — Юэчжу посмотрел отцу прямо в глаза. — Я
вернулся, потому что люблю вас. Всех. Даже тебя, хотя ты продаёшь меня, как
вещь.

Ланьтин отпустил его.

Отшатнулся, как от удара.

— Как вещь, — повторил он. — Ты думаешь, я хочу этого?

— А что я должен думать? — голос Юэчжу дрогнул, но он продолжил. — Двадцать
лет назад дед отдал твою сестру царю Севера. Она умерла. А Север сказал: «Дайте
внука». И ты согласился. Ты не спросил меня, хочу ли я. Ты не спросил, люблю ли
я кого-то. Ты просто… отдал меня. Как жемчужину из сундука.

— Потому что у меня не было выбора! — Ланьтин ударил кулаком в стену —
коралл треснул, осыпалась перламутровая крошка. — Двадцать лет назад я был
молод, глуп и влюблён. В человека. В девушку с поверхности. Я хотел сбежать с
ней, бросить трон, уплыть на край света. А потом пришёл Север со своим флотом и
сказал: «Мы спасли вас. Теперь вы должны нам». И мой отец — твой дед — отдал
мою сестру. А я… я промолчал. Я не защитил её. Я не сбежал со своей любимой. Я
остался здесь, женился на той, на кого указали старейшины, и правил Югом в
страхе, что Север вернётся.

Юэчжу смотрел на отца, и впервые в его глазах не было обиды. Там было
понимание.

— Ты поэтому так боишься, отец? — спросил он тихо. — Ты не злой. Ты просто
трус?

Ланьтин замер. Потом медленно опустился на пол рядом с сыном, привалившись
спиной к стене. Хвост его безвольно распластался по перламутровым плитам.

— Да, — прошептал он. — Я трус. Я трус уже двадцать лет.

Они сидели рядом — отец и сын, два русала с разбитыми сердцами — и молчали.
За стенами дворца розовые медузы разгорались всё ярче: наступал день.

— Ты не выйдешь из этой комнаты до свадьбы, — сказал Ланьтин, не глядя на
сына. — Я запечатаю дверь магией кораллового рифа. Еду будут приносить. Бабушку
я не казню — она слишком стара и слишком нужна Югу. Но твой браслет… — он
кивнул на запястье Юэчжу, — я заберу.

— Нет! — Юэчжу прижал руку к груди, закрывая жемчужины ладонью. — Это
единственное, что у меня осталось.

— Это единственное, что может тебя погубить, — ответил Ланьтин. — Если
Север узнает, что ты связан с пиратом — с человеком, с врагом империи — тебя
убьют. Не отдадут замуж. Убьют. Ты этого хочешь?

— Я хочу свободы, — прошептал Юэчжу. — Хотя бы капельку. Как тогда, на
поверхности. Одну ночь.

Ланьтин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. И — впервые за
восемнадцать лет — в его глазах появилось нечто похожее на жалость.

— Браслет останется с тобой, — сказал он, поднимаясь. — Но комната будет
запечатана. И если я узнаю, что ты пытался сбежать снова, или что жемчужины
использованы для связи с тем пиратом… — он запнулся. — Я не хочу причинять тебе
боль, сын. Но Юг не выдержит ещё одной войны. Прости.

Он вышел из комнаты, и в ту же секунду дверной проём затянулся
полупрозрачной коралловой плёнкой — твёрдой, как панцирь черепахи, и гладкой,
как лёд. Юэчжу кинулся к двери, ударил по плёнке кулаком, но она даже не
дрогнула. Только засветилась розовым, поглотив силу удара.

— Нет, — прошептал он, прижимаясь лбом к холодной поверхности. — Нет, нет,
нет…

Он сполз на пол, обхватив колени руками. Хвост бессильно лежал рядом.
Перламутровая комната, которая ещё вчера была его убежищем, сегодня стала
золотой клеткой.

Бабушка сидела на подушке из спрессованного коралла и смотрела на свои
руки. Кольца из китового уса тускло блестели в свете масляной лампы.

Перед ней стоял Ланьтин — царь, её сын, мужчина, который когда-то был
мальчиком с горящими глазами, мечтавшим сбежать на поверхность.

— Ты запер его, — сказала Мэйлянь тихо. — Ты запер собственного сына в
комнате, как пленника.

— Чтобы спасти, — ответил Ланьтин. — Ты знаешь, что будет, если Север
узнает.

— Север уже знает? — Мэйлянь подняла голову. Её глаза цвета морской травы
смотрели остро, цепко.

— Послы прибудут через два дня. Я отправил гонца — предупредить, что
свадьба состоится в срок. — Ланьтин опустился на колени перед матерью. — Мама,
зачем ты дала ему жемчужины? Зачем ты показала ему поверхность? Ты же знала,
чем это кончится.

— Я знала, чем кончится, если он останется, — Мэйлянь протянула руку и
погладила сына по голове, как когда он был маленьким. — Я знала, что он
встретит свою судьбу. Так же, как когда-то встретил ты.

Ланьтин вздрогнул.

— Ты всё ещё помнишь её? — спросила Мэйлянь. — Ту девушку с поверхности.
Рыбачку с зелёными глазами.

— Помню, — голос Ланьтина сел. — Каждый день.

— И ты жалеешь, что не сбежал с ней?

Ланьтин молчал долго. Так долго, что Мэйлянь уже решила, что он не ответит.

— Каждую ночь, — прошептал он наконец. — Я вижу во сне её лицо. И
просыпаюсь в холодном поту, потому что в море нет её запаха. Никогда больше не
будет.

Мэйлянь вздохнула — тяжело, как старая раковина, которая набрала слишком
много песка.

— Тогда не забирай у сына шанс, который ты упустил, — сказала она. —
Позволь ему выбрать.

— Если я позволю, Север уничтожит Юг.

— А если не позволишь — ты уничтожишь Юг сам. Своим страхом. — Мэйлянь
встала, опираясь на посох из чёрного коралла. — Послы прибудут через два дня.
Свадьба через три. У нас есть время.

— Время на что?

— Подумать, — ответила старейшина, и в её глазах мелькнул огонь, который не
гаснет пятьсот лет. — И приготовиться.

Юэчжу сидел на кровати, поджав хвост, и смотрел на браслет. Две жемчужины —
голубая и перламутровая — тихо светились в такт его дыханию. Он провёл пальцем
по перламутровой, и та потеплела.

Где ты сейчас, Лин Хайлун? — подумал он. — Видишь ли ты звёзды? Спишь ли?
Помнишь ли меня?

Он зажмурился, и перед глазами снова возникло лицо пирата — чёрные волосы,
высокий хвост, холодные глаза, которые вдруг стали тёплыми, когда он кормил его
лапшой с палочек.

— Я вернусь, — прошептал Юэчжу в пустоту. — Клянусь хвостом. Я вернусь.

За стеной запела коралловая медуза — низко, протяжно, как плач. И Юэчжу
показалось, что он слышит в этой песне голос Хайлуна.

«Не отпущу. Ты мой. Навсегда».

— Навсегда, — повторил он, сжимая браслет в кулаке.

В дверь тихо постучали — особым стуком, который означал: «Это я, не бойся».
Плёнка кораллового рифа на секунду стала тоньше, пропуская тонкую фигуру.

— Бабушка, — выдохнул Юэчжу.

Шэнь Мэйлянь вошла в комнату, опираясь на посох. Хвост её волочился по
полу, оставляя золотистый след. Она опустилась на кровать рядом с внуком и
взяла его за руки.

— Расскажи мне всё, — сказала она. — С начала и до конца. Не пропуская ни
единой детали.

И Юэчжу рассказал.

О том, как поднялся на поверхность и увидел звёзды. О том, как взорвался
алый корабль. О человеке, который смотрел на него чёрным глазом и умер у него
на руках. О чёрном корабле с золотым драконом. О капитане, который прыгнул за
борт, чтобы спасти незнакомого русала.

— Он вытащил меня на палубу, — говорил Юэчжу, и его голос дрожал. — А когда
мой хвост исчез, он накрыл меня своей рубахой. Чтобы команда не смотрела. Он
сказал: «Нечего на это глазеть».

Мэйлянь слушала молча, поглаживая внука по спине.

— А потом он отнёс меня в каюту, промыл рану, зашил. Он кормил меня лапшой
с палочек, потому что я не умел есть руками. Он… он был нежным, бабушка. Он не
требовал ничего взамен. Он просто спас меня.

— И ты полюбил его, — сказала Мэйлянь.

— Да, — прошептал Юэчжу, и слёзы снова потекли по его щекам. — Я полюбил
его так сильно, что мне стало страшно. Потому что если любовь такая — значит,
потерять её страшнее смерти.

Мэйлянь обняла внука, прижала к своей груди, пахнущей водорослями и
древностью.

— Знаешь, что сказала мне жемчужина-оракул сегодня ночью? — спросила она
тихо.

— Что?

— «Две жемчужины, скованные одной нитью, встретятся снова. И тогда море
покраснеет от крови, но рассвет будет розовым».

Юэчжу поднял на неё заплаканные глаза.

— Что это значит?

— Это значит, что битва будет, — ответила Мэйлянь. — Но ты выживешь. И он
выживет. И вы будете вместе.

Она поцеловала внука в лоб, и в этом поцелуе было столько силы, сколько
бывает только у тех, кто прожил пятьсот лет и видел конец света.

— А теперь спи, — сказала она. — Скоро послы Севера привезут подарки. И нам
нужно быть готовыми.

Она встала, взяла посох, и уже у порога обернулась.

— Юэчжу.

— Да, бабушка?

— Твой пират… как его зовут?

— Лин Хайлун. Морской дракон.

Мэйлянь кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Хорошее имя, — сказала она. — Для того, кто спас моего внука.

Она вышла, и коралловая плёнка сомкнулась за ней, оставив Юэчжу одного с
браслетом и воспоминаниями.

Он лёг на шёлковые подушки, свернувшись калачиком, и закрыл глаза. За
стеной пели медузы. Где-то далеко-далеко, на поверхности, наверное, светила
луна. И Лин Хайлун, возможно, стоял на палубе своего корабля и смотрел на
звёзды.

«Я вернусь», — прошептал Юэчжу в темноту.

И жемчужины на его запястье загорелись чуть ярче, чем нужно простому
браслету.

Вода вокруг дворца стала тревожной.

Розовые медузы, которые обычно пульсировали мягко и размеренно, теперь
метались в своих коралловых ветвях, словно чувствуя приближение чужой крови.
Рыбы ушли на глубину. Даже киты, постоянные гости Южных вод, замолчали — их
песни не звучали уже вторые сутки.

Юэчжу знал, что приближаются послы Севера. Он чувствовал это по тому, как
сжалось его сердце, как потяжелел хвост, как жемчужины на браслете погасли,
превратившись в два холодных, мёртвых камня.

Он сидел на подоконнике перламутровой комнаты, поджав под себя хвост, и
смотрел в окно — туда, где толща воды уходила в бесконечную синеву. За три дня
он почти не спал. Ел через силу — то, что приносили молчаливые служанки, не
поднимавшие глаз. Бабушка приходила дважды, но они почти не разговаривали:
Мэйлянь только гладила его по голове и уходила, оставляя после себя запах
водорослей и древней печали.

Отец не появлялся.

— Корабли! — крик донёсся из центрального зала дворца, проходя сквозь
коралловые стены приглушённым эхом. — Корабли Севера на горизонте!

Юэчжу вздрогнул. Его хвост сам собой напрягся, чешуя встала дыбом — древний
инстинкт, предупреждающий об опасности.

— Приготовьтесь к встрече! Царь Ланьтин требует всех во дворец!

Служанка заглянула в комнату — молодая русалка с хвостом цвета морской
волны и испуганными глазами.

— Ваше высочество… велено одеть вас к приёму.

Юэчжу посмотрел на неё пустым взглядом.

— Зачем? Чтобы посмотрели на товар перед покупкой?

Служанка опустила голову. Она не знала, что ответить. Она просто выполняла
приказ.

— Принесите, что велено, — сказал Юэчжу тихо. — Я оденусь сам.

Он не стал сопротивляться. Смысла не было.

Зал Южного дворца был огромной перламутровой раковиной, которая
раскрывалась в стороны, образуя естественный амфитеатр. Стены инкрустированы
живым кораллом — розовым, оранжевым, алым. В центре возвышался трон из цельной
жемчужной раковины, на котором восседал царь Шэнь Ланьтин — в полном облачении,
с короной из шести жемчужин на голове (по числу веков правления его рода).

Рядом с троном — два кресла для старейшин. В одном сидела Шэнь Мэйлянь,
прямая, как акулье ребро. Её седые волосы были убраны в высокую причёску,
утыканную шпильками из китового уса. Ожерелье из акульих позвонков тускло
поблёскивало на шее. В её глазах не было страха — только холодное, выжидающее
спокойствие.

Юэчжу стоял чуть ниже трона — по правую руку от отца. Ему приказали быть
здесь, как напоминание: вот он, жених, живой и невредимый, готовый к отправке.

На нём была церемониальная накидка из серебряных нитей, расшитая жемчугом.
Она закрывала грудь и плечи, но оставляла открытым хвост — массивный,
переливчатый, цвета опала. Волосы распущены — знак того, что он ещё не замужем.
На запястье — браслет с двумя жемчужинами, которые он отказался снимать,
несмотря на приказ отца.

Ланьтин посмотрел на браслет, но ничего не сказал.

— Идут, — прошептал кто-то из свиты.

Вода в зале потемнела.

Десять кораблей Северного царства не могли войти в сам дворец, но их
авангард — отряд из пятидесяти воинов-русалов в чёрных панцирях из ледяного
коралла — уже заполнил приёмные залы. Они двигались синхронно, как стая
голодных акул. Их хвосты — цвета замёрзшей стали, с острыми, как лезвия,
плавниками — рассекали воду без единого звука.

А в центре этого отряда плыли послы.

Главный посол — огромный русал с хвостом из чёрного льда, в котором застыли
миллионы крошечных пузырьков воздуха. Его лицо было изрезано шрамами, а на
груди висела медаль из зуба левиафана. Звали его Бэй Ханьцзян («Холодная река»)
— дальний родственник царя Севера, палач по совместительству.

— Царь Ланьтин, — голос Ханьцзяна был низким, скрежещущим, как треск льда.
— Отец наш Бэй Ханьлин шлёт вам приветствие и дары к свадьбе вашего сына с
нашим принцем Бэй Шуанхаем.

Он хлопнул в ладоши, и воины расступились, открывая процессию носильщиков.

Десять сундуков из чёрного коралла внесли в зал и поставили перед троном.
Крышки открылись с влажным стуком.

Первый сундук: жемчуг. Чёрный жемчуг размером с кулак взрослого русала,
светящийся изнутри холодным, призрачным огнём.

Второй сундук: оружие. Кинжалы из ледяного драконьего зуба, которые не
тупятся и не ломаются.

Третий сундук: ткани. Ледяной шёлк, прозрачный, как вода, но твёрдый, как
панцирь.

Четвёртый сундук: …

Юэчжу перестал смотреть. Ему было всё равно на подарки.

Но пятый сундук заставил его замереть.

Из него, обливаясь розовой водой, вытащили голову гигантского
кальмара.

Она была такой огромной, что её несли двенадцать воинов. Глаза — размером с
голову русала — всё ещё смотрели, остекленевшие, полные предсмертного ужаса.
Щупальца, отрубленные у основания, шевелились в воде, как змеи, которые не
поняли ещё, что мертвы.

— Дар от нашего принца Шуанхая, — сказал Ханьцзян, и в его голосе
прозвучала гордость. — Принц лично убил этого монстра, чтобы доказать: Север
способен защитить Юг от любой угрозы.

В зале воцарилась тишина. Никто не аплодировал. Никто не дышал.

Юэчжу смотрел на голову кальмара и чувствовал, как к горлу подступает
тошнота. Он вспомнил обломки корабля, кровь на воде, крики умирающих. Вспомнил
человека с чёрным глазом, который прошептал «Рыба...» и ушёл на дно.

— Благодарим, — голос Ланьтина был ровным, но Юэчжу услышал в нём ту же
тошноту. — Подарки достойны нашего союза. Прошу послов в зал для переговоров.
Свадебная церемония состоится через три дня, как и договаривались.

— Через два дня, — поправил Ханьцзян. — Царь Ханьлин желает, чтобы
церемония прошла в полнолуние. А полнолуние — послезавтра.

Ланьтин побледнел.

— Мы готовились к трём дням…

— Теперь у вас два, — голос посла не терпел возражений. — Если для вас это
проблема, мы можем забрать жениха прямо сейчас.

Все взгляды обратились к Юэчжу.

Он стоял неподвижно, как изваяние. Серебряные волосы плавали вокруг него,
как траурный флаг. Лицо ничего не выражало.

— Послезавтра, — сказал Ланьтин. — Хорошо.

Старейшина Шэнь Мэйлянь не спала.

Она ждала.

В пятьсот лет у неё было терпение, которого не хватило бы на десятерых
молодых русалок. Она научилась ждать — часами, днями, годами. Ждать, когда враг
ошибётся.

И сегодня враг ошибся.

Послы Севера, уверенные в своей безнаказанности, оставили охранников у
дверей, но сами устроили пир в отведённых им покоях. Они пили водорослевую
настойку, горланили песни на своём языке, хвастались трофеями. Один из младших
послов, опьянев, отплыл в дальнюю комнату — отдохнуть.

Мэйлянь скользнула в тень.

Её хвост, цвета потускневшего золота, почти не отражал света. Ожерелье из
акульих позвонков она замотала тканью, чтобы не бренчало. В руке — кинжал из
обсидиана, который не блестит. Она двигалась так бесшумно, что даже вода не
шевелилась вокруг неё.

Пьяный посол спал, раскинувшись на кровати из водорослей. Мэйлянь обошла
его, скользнула к столу, где лежали свитки.

Приказы. Карты. Письма царя Ханьлина.

Она развернула верхний свиток — и её сердце, которое не билось так быстро
пятьсот лет, пропустило удар.

— Труп не нужен, — прошептала Мэйлянь, перечитывая последнюю строчку. —
Значит, живого им подавай.

Она сунула свиток за пазуху, бесшумно выскользнула из комнаты, и через
минуту уже плыла по коридорам дворца к покоям внука.

Юэчжу не спал.

Он сидел на кровати, сжимая браслет, и смотрел в стену. Жемчужины под его
пальцами были холодными. Холоднее, чем вода вокруг. Он пытался вспомнить тепло
— тепло рук Хайлуна, тепло его губ, тепло его тела, когда они лежали рядом на
чёрном шёлке. Но воспоминания таяли, как лёд в тёплой воде, оставляя только
пустоту.

— Юэчжу.

Он поднял голову. Коралловая плёнка на двери стала тоньше — бабушка
использовала свою магию, чтобы пройти сквозь неё. Теперь она стояла на пороге,
тяжело дыша, с выбившейся из причёски прядью седых волос.

— Бабушка? Что случилось?

Она подплыла к нему, прижала палец к губам, потом вытащила из-за пазухи
свиток — пергамент, ещё влажный от морской воды, с печатью Северного царства из
чёрного воска.

— Прочти, — сказала она.

Юэчжу развернул свиток. Читал он медленно — слова не хотели складываться в
предложения. «Казнить старуху... атаковать флотом... жениха доставить живым...»

— Они с самого начала не собирались соблюдать договор, — прошептал он,
поднимая глаза на бабушку. — Они всегда планировали захватить Юг. Я — только
предлог.

— Да, — Мэйлянь села рядом, взяла его за руки. — Поэтому у нас нет выбора,
внук.

— Выбора? — Юэчжу горько усмехнулся. — Какой у меня выбор? Если я откажусь
— убьют тебя. Если убегу — уничтожат Юг. Если останусь — стану игрушкой для
жестокого принца. Это не выбор. Это три способа проиграть.

— Четвёртый способ, — Мэйлянь сжала его пальцы. — Ты забыл про своего
пирата.

Юэчжу замер.

— Бабушка, я не могу его впутывать. Он и так рисковал, спасая меня. Если
Север узнает о нём, его убьют. Его команду — перережут. Корабль сожгут. Я не… я
не могу стать причиной ещё одной смерти.

— А если он сам захочет рискнуть?

— Откуда он узнает? Мы не можем связаться. Жемчужины молчат.

Мэйлянь посмотрела на браслет на запястье внука, потом подняла глаза к
потолку, где сквозь перламутр пробивался слабый свет луны.

— Молчат, потому что ты не зовёшь, — сказала она. — Парные жемчужины — не
просто украшения. Они чувствуют желание. Если ты захочешь — достаточно сильно —
он почувствует.

Юэчжу прижал браслет к губам, закрыл глаза. В голове зашумело. Он
представил лицо Хайлуна — чёрные волосы, холодные глаза, шрам на скуле.
Представил, как тот стоит на палубе, смотрит на звёзды и думает о нём.

— Лин Хайлун, — прошептал Юэчжу в жемчужины. — Ты меня слышишь? Я в беде.

Жемчужины остались холодными.

— Ещё раз, — сказала Мэйлянь. — Громче. Не губами — сердцем.

Юэчжу сжал браслет в кулаке так сильно, что золотая нить впилась в кожу. Он
закрыл глаза и захотел. Всем телом. Всем хвостом. Всей чешуёй,
которая когда-то переливалась на солнце. Всем сердцем, которое теперь
принадлежало только одному человеку на поверхности.

Жемчужины вспыхнули — ярко, горячо, почти обжигая кожу. Голубая и
перламутровая, они засияли в такт его сердцу — часто, тревожно, отчаянно.

— Он почувствовал, — выдохнула Мэйлянь. — Теперь осталось только ждать.

Юэчжу открыл глаза. В них больше не было пустоты. Там горел тот самый огонь
— который он видел на поверхности, когда впервые вдохнул воздух.

— Сколько у нас времени?

— Два дня до свадьбы. — Бабушка встала, поправила ожерелье из акульих
позвонков. — За это время я найду способ доставить твоему пирату весть. Или
доставлю себя — если понадобится.

— Бабушка, ты не можешь покинуть дворец. Послы заметят.

— Послы слишком много пьют и слишком мало смотрят по сторонам, —
усмехнулась Мэйлянь. — Кроме того, я пятьсот лет училась быть незаметной, когда
это нужно.

Она подплыла к выходу и обернулась.

— Юэчжу.

— Да?

— Что бы ни случилось на свадьбе — не сдавайся. Не смотри на принца
Северного с покорностью. Смотри на него как на врага, которого ты победишь. Это
твоё единственное оружие.

Она выскользнула за дверь, и коралловая плёнка снова стала непроницаемой.

Юэчжу остался один. Он смотрел на браслет, который всё ещё слабо светился —
как два маленьких маяка в темноте — и думал о Хайлуне.

«Ты придёшь? — спросил он молча. — Ты рискнёшь всем ради русала, которого
знал одну ночь?»

И в ответ жемчужины вспыхнули ярче — словно кто-то там, на поверхности,
сжал свой браслет и прошептал:

«Приду. Даже если придётся утопить весь Север».

Юэчжу метался по комнате.

Хвост его ходил ходуном, чешуя переливалась тревожным, нервным светом. Он
не мог больше сидеть на месте. Он не мог ждать. Два дня — это слишком долго.
Северный принц мог прийти раньше. Послы могли передумать и забрать его силой.
Отец мог сломаться и отдать его прямо сейчас.

— Я не могу, — прошептал Юэчжу, останавливаясь перед дверью. — Я не могу
просто сидеть и ждать.

Он поднял руку и ударил по коралловой плёнке.

Плёнка дрогнула, но не поддалась. Розовый свет вспыхнул в месте удара —
предупреждение: сила поглощена.

Юэчжу ударил снова. Сильнее.

Плёнка загудела, но осталась целой.

— Откройся! — закричал он, ударяя обеими руками. — Вы не имеете права
держать меня здесь! Я принц Юга! Я не раб!

С каждым ударом его кулаки разбивались в кровь. Нежная кожа между пальцами
лопалась, розовая кровь смешивалась с водой, окрашивая коралловую плёнку в алый
цвет. Боль была острой, живой, настоящей. Она помогала не сойти с ума.

— Откройся!

Десятый удар. Двадцатый. Тридцатый.

Юэчжу уже не чувствовал пальцев. Они превратились в сплошной комок боли и
крови. Но он продолжал бить. Бил до тех пор, пока его хвост не подкосился, и он
не рухнул на пол, обхватив окровавленными руками хвост.

— Я не сдамся, — прошептал он в темноту. — Клянусь. Я не сдамся.

За стеной занимался рассвет. Розовые медузы начинали своё тихое пение —
протяжное, печальное, как плач по нерождённым детям.

А где-то на поверхности, на корабле с чёрными парусами и золотым драконом,
человек сжал в руке перламутровую жемчужину и почувствовал чужую боль.

— Я иду, — сказал Лин Хайлун в пустоту. — Держись.