Поиски не давали результатов.

Стража обыскала каждый уголок дворца, каждый сад, каждый подвал. Следопыты
уходили в пустыню всё дальше, но возвращались ни с чем. Ветер за ночь замел все
следы, словно сама пустыня встала на защиту беглеца.

И только к полудню один из дозорных обнаружил нечто странное на границе
владений — разлом в силовом поле. Тот самый, что пробила бирюзовая молния Шэн
Юйя. Но к моменту обнаружения разлом уже почти затянулся, пульсируя остаточной
энергией.

— Он ушел за пределы, — доложил начальник стражи, опускаясь на колени перед
троном. — Там, за полем, начинаются земли смертных. Мы не можем... мы не имеем
права...

— Молчать, — оборвал его Хуанша Ван.

Голос повелителя звучал глухо, с хрипотцой. Он сидел на троне, вцепившись в
подлокотники, и даже беглый взгляд мог заметить — с ним что-то не так.

Кожа, обычно бронзовая, сияющая здоровьем, побледнела. Под глазами залегли
тени. Янтарный свет в зрачках потускнел, словно кто-то потушил фитиль. Черные
уши, всегда гордо поднятые, сейчас безвольно опали.

Силы уходили. Каждый час, каждую минуту. Оракул не солгал.

— Я сам поведу отряд, — сказал Хуанша Ван, поднимаясь. — За пределы. В
земли смертных.

— Повелитель! — стражник поднял голову, в глазах его плескался ужас. — Это
опасно! Ваши силы... вы не сможете...

— Я сказал — сам, — отрезал Хуанша Ван. — Готовьте отряд к рассвету.

Стражник поклонился и вышел. А Хуанша Ван остался один, и в груди его
пульсировала тупая, ноющая боль. Не физическая — душевная.

Он провел рукой по лицу и вдруг почувствовал, как дрожат пальцы. Слабость
накатывала волнами. Оракул сказал: для поддержания сил необходимо питаться
энергией стихий. Энергией своих сокровищ. Энергией наложников.

Хуанша Ван стиснул зубы. Он не хотел. Впервые в жизни он не хотел брать то,
что принадлежало ему по праву. Потому что в сердце, в мыслях, в каждой клетке
тела был только один — тот, с бирюзовыми глазами, тот, кто посмел сбежать.

Но долг есть долг. Если он не восстановит силы, то не сможет идти за ним.
Не сможет вернуть. Не сможет спасти их обоих.

Он резко развернулся и направился в гарем.

Покои наложников утопали в послеполуденной тишине. Четверо сидели в
гостиной, примыкающей к их комнатам, и тихо переговаривались. Яо Хуо Жань
метался по комнате, Линь Фэн сидел с закрытыми глазами, Шань Цзин молча смотрел
в стену. Юй Лин стоял у окна, глядя на сад, но ничего не видел.

— Я слышал, повелитель уходит за пределы, — нарушил молчание Линь Фэн. — В
земли смертных.

— Он не выживет там без сил, — мрачно отозвался Шань Цзин. — С каждым часом
он слабеет.

— А мы? — Яо Хуо Жань остановился, сверкнув глазами. — Мы можем помочь. Мы
должны помочь. Но он...

Он не договорил. Дверь распахнулась.

На пороге стоял Хуанша Ван. В простой черной тунике, без украшений, с
растрепанными волосами — но от этого не менее страшный. Глаза горели тусклым
янтарем, когти непроизвольно вышли из пальцев.

Четверо замерли.

Взгляд повелителя скользнул по ним — и остановился на том, кто был ближе
всех к выходу. На Юй Лине.

— Ты, — голос низкий, глухой. — Идем.

Юй Лин побелел. В синих глазах плеснулся страх, но он не посмел ослушаться.
Опустив голову, он шагнул вперед, и Хуанша Ван, даже не взглянув на остальных,
схватил его за запястье и потащил за собой.

Дверь захлопнулась.

В гостиной повисла тишина. Яо Хуо Жань замер на месте, Линь Фэн открыл
глаза, полные ужаса, Шань Цзин сжал кулаки так, что кости хрустнули.

— Он никогда... — прошептал Линь Фэн. — Он никогда не был таким.

— Это не он, — тихо сказал Шань Цзин. — Это слабость. Это отчаяние. Это...
Шэн Юй.

— Что теперь будет с Юй Линем? — голос Яо Хо Жаня дрогнул.

Они не знали ответа. Оставалось только ждать.

В покоях Юй Линя было тихо.

Хуанша Ван втолкнул наложника внутрь и захлопнул дверь. Юй Лин отшатнулся,
прижимаясь спиной к стене, глядя на повелителя огромными синими глазами,
полными слез.

— Господин...

— Молчи.

Голос Хуанша Вана был чужим — хриплым, срывающимся. Он подошел ближе, и Юй
Лин увидел его глаза — не просто тусклые, а почти потухшие. Словно внутри него
что-то умирало.

— Господин, вы больны...

— Я сказал — молчи.

Он рванул тунику Юй Линя, разрывая тонкий шелк в клочья. Тот вскрикнул,
прикрываясь руками, но Хуанша Ван уже прижимал его к стене, впиваясь в губы
жестким, болезненным поцелуем.

Это был не тот повелитель, которого знали наложники. Не тот, кто брал их с
властной, но не жестокой силой. Это был зверь, загнанный в угол, умирающий
зверь, который пытался выжить любой ценой.

Хуанша Ван опрокинул Юй Линя на ложе, нависая сверху. Он не видел его лица,
не видел слез, текущих по бледным щекам. Он видел только бирюзовые глаза — те,
другие, что снились ему каждую ночь. И ненавидел себя за то, что не может их
забыть.

Он вошел в него резко, без подготовки, и Юй Лин закричал — от боли, от
страха, от отчаяния. Крикнул и закусил губу, чтобы не кричать больше, чтобы не
злить повелителя еще сильнее.

Это был грубый, жестокий секс. Без нежности, без слов, без той странной
теплоты, что иногда проскальзывала между ними раньше. Только плоть, только
необходимость, только отчаянная попытка выжить.

Юй Лин сжимал в кулаках простыни, кусал губы до крови, и молился всем богам
пустыни, чтобы это скорее закончилось.

Когда Хуанша Ван кончил, он замер на мгновение, а потом отстранился, даже
не взглянув на наложника. Поднялся, натянул тунику и вышел, не сказав ни слова.

Дверь захлопнулась.

Юй Лин остался один. Скрутился в клубок на разоренном ложе, уткнулся лицом
в подушку и зарыдал — тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал. Слезы текли
ручьем, смешиваясь с кровью на разбитых губах, и тело сотрясала мелкая дрожь.

Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы?

Дверь снова открылась, и в покои вбежали трое.

Яо Хуо Жань первым бросился к нему, упал на колени рядом с ложем. Линь Фэн
и Шань Цзин замерли в дверях, глядя на эту картину с ужасом.

— Юй Лин! — Яо Хуо Жань осторожно коснулся его плеча. — Юй Лин, посмотри на
нас... пожалуйста...

Юй Лин поднял голову. Лицо его было залито слезами, губы разбиты, на шее —
багровые следы пальцев.

— Он... он не смотрел на меня, — прошептал Юй Лин, всхлипывая. — Он смотрел
сквозь меня. Он видел другого. Он... он хотел не меня.

Линь Фэн шагнул вперед, осторожно присел на край ложа. Белые волосы его
колыхнулись, коснулись плеча Юй Линя.

— Прости, — тихо сказал он. — Мы не знали... мы не думали, что он...

— Это не он, — повторил Шань Цзин слова, сказанные ранее. — Это болезнь.
Это отчаяние. Это не наш повелитель.

— А кто? — Юй Лин поднял на него заплаканные глаза. — Кто это был? Потому
что мой повелитель... тот, кто брал меня впервые... он был жестким, но не
жестоким. Он смотрел на меня. Он видел меня. А этот... этот просто использовал.

Яо Хуо Жань обнял его, прижимая к себе, гладя по мокрым волосам. Рыжие
пряди смешались с черными, и в этом жесте было столько тепла, столько
сострадания, что Юй Лин разрыдался снова — уже тише, уже легче.

— Мы с тобой, — шептал Яо Хуо Жань. — Мы всегда с тобой. Ты не один.

Линь Фэн положил руку на плечо Юй Линя, и даже Шань Цзин подошел ближе,
опустив тяжелую ладонь на его сжатые кулаки.

Четверо наложников сидели в кругу, и в этой тесноте, в этой близости было
спасение. От одиночества. От боли. От жестокости мира, в котором они жили.

А в своих покоях Хуанша Ван стоял у окна и смотрел на пустыню. Силы чуть
восстановились — он чувствовал это — но легче не стало. На душе скребли кошки.

Что я наделал? — думал он, глядя на
заходящее солнце. — Что я делаю с теми, кто доверился мне?

Он вспомнил лицо Юй Линя — бледное, залитое слезами, полное боли и
непонимания. И захотелось разбить кулак о стену. Но стена не виновата. Виноват
он сам. Своей слабостью. Своим отчаянием. Своей одержимостью тем, кто сбежал.

— Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости, Юй Лин.

Но слова ничего не значили. Поступок был совершен. И ничего уже не
исправить.

Завтра на рассвете он уйдет за пределы владений. В земли смертных. На
поиски Шэн Юйя. Или умрет. Третьего не дано.

А пока — ночь. И мысли, от которых не спрятаться.

Они шли уже несколько часов.

Солнце клонилось к горизонту, раскрашивая небо в оранжево-розовые тона.
Жара спадала, но усталость накапливалась. Шэн Юй хромал всё сильнее — кеды были
велики, ноги натерты, старые раны болели. Но он молчал, стискивал зубы и шел
дальше.

Кирон заметил это не сразу. А когда заметил — остановился.

— Давай передохнем.

— Я могу идти, — упрямо ответил Шэн Юй.

— Я знаю, что можешь. Но не нужно. Сядем.

Они опустились на песок. Кирон достал пустую бутылку — воды не осталось уже
давно — и с досадой отбросил её.

— Плохо, — признал он. — Без воды долго не протянем.

Шэн Юй смотрел на горизонт. В его бирюзовых глазах отражался закат, и
казалось, что они светятся изнутри.

— Ты не обязан был идти со мной, — тихо сказал он. — Ты мог оставить меня в
хижине и идти один. У тебя было бы больше шансов.

Кирон повернулся к нему.

— И бросить тебя? — усмехнулся он. — Ну уж нет. Я, может, и идиот, который
заблудился в пустыне, но не подлец.

Шэн Юй посмотрел на него. Долго. Внимательно.

— Почему ты помогаешь мне? Ты не знаешь меня. Не знаешь, откуда я. Почему я
был... таким.

— А ты бы рассказал, если б я спросил? — Кирон приподнял бровь.

Шэн Юй промолчал.

— Вот видишь, — Кирон вздохнул. — Слушай, Шэн Юй. Я не знаю, кто ты. Не
знаю, откуда у тебя такие украшения и почему ты сбежал босиком в пустыню. Но я
вижу, что ты напуган. И что тебе нужна помощь. А я... я просто не могу пройти
мимо. Такой уж я человек. Наверное, дурак.

— Ты не дурак, — тихо сказал Шэн Юй.

— Правда? — усмехнулся Кирон. — Ну, спасибо.

Они помолчали. Где-то далеко завыл ветер.

— Ты красиво говоришь, — вдруг сказал Шэн Юй. — Я не понимаю некоторых
слов. Но красиво.

Кирон удивился.

— Ты что, языка не знаешь? Мы же говорим на одном...

Он осекся. А ведь правда — они говорили на разных языках? Или на одном?
Кирон вдруг понял, что даже не задумывался об этом — они просто понимали друг
друга. Словно так и надо.

— Странно всё это, — пробормотал он. — Ладно, потом разберемся. Вставай.
Пошли.

Они поднялись и побрели дальше. Шэн Юй споткнулся, и Кирон подхватил его
под руку. Так и пошли — рядом, почти в обнимку, поддерживая друг друга.

— Спасибо, — еле слышно сказал Шэн Юй.

— Не за что.

И вдруг впереди, на горизонте, показалось что-то. Сначала маленькая точка,
потом — две, три. Движущиеся. С грохотом.

— Джипы, — выдохнул Кирон. — Спасатели!

Он замахал руками, закричал. Шэн Юй смотрел на приближающиеся машины с тем
же странным любопытством, с каким вчера рассматривал салфетку.

Джипы подлетели, вздымая тучи песка. Из первого выскочил Рашид — бледный,
взмыленный, с глазами, полными ужаса и облегчения.

— Господин Хуа! Господин Хуа, живой! Аллах милостивый, живой! — он
подбежал, схватил Кирона за плечи, тряс, осматривал. — Целый? Не ранен? Ой,
простите, простите, виноват, сто раз виноват!

— Всё в порядке, Рашид, — Кирон высвободился из его хватки. — Мы оба целы.
Но вода... вода нужна срочно.

— Вода! Да-да-да! — Рашид замахал руками, и из джипов тут же выскочили люди
с бутылками.

Кирон схватил одну, открыл, протянул Шэн Юйю.

— Пей. Медленно, глотками.

Шэн Юй послушно взял бутылку, отпил. Вокруг суетились спасатели, кто-то
предлагал аптечку, кто-то — связаться с отелем. Рашид всё извинялся, причитал,
размахивал руками.

А потом он увидел Шэн Юйя.

Замер. Уставился.

— А это... это кто? — спросил он, округлив глаза.

Кирон внутренне напрягся. Что сказать? Турист? Но у Шэн Юйя нет вещей, нет
документов, одет в его одежду...

— Это мой... — начал он, но Шэн Юй перебил.

— Я его друг, — сказал он тихо, но твердо.

Рашид перевел взгляд с одного на другого. Что-то в его глазах мелькнуло —
недоверие, удивление, но потом он махнул рукой.

— Ладно, потом разберемся! Садитесь в машину! В отель! Там доктор, там еда,
там всё!

Их усадили в джип, дали еще воды, накрыли пледами. Шэн Юй сидел рядом с
Кироном, вжавшись в сиденье, и смотрел в окно на убегающие назад барханы.

— Ты хорошо придумал, — тихо сказал Кирон. — Друг. Путешествуем вместе.

Шэн Юй покосился на него.

— А разве нет?

Кирон улыбнулся. Впервые за последние сутки — легко, свободно.

— Наверное, да.

Джип трясло на ухабах, спасатели обсуждали что-то по рации, а за окнами
пустыня прощалась с ними багровым закатом.

Впереди был отель. Горячий душ. Еда. Вопросы, на которые придется отвечать.

Но это — потом. А пока — просто ехать. Рядом. Вместе.