Джек стоял у окна пентхауса, наблюдая, как восходящее солнце разгоняет предрассветную хмарь с улиц Шайло. На душе было тоскливо и как-то… пусто. Вчера его первым порывом было заявиться в какой-нибудь клуб, напиться — так, чтобы не думать, не вспоминать, возможно, снять какого-нибудь парня. А потом он представил всё это, и его захлестнуло отвращение. Опять придётся играть, лгать — лицом, улыбкой, ведь он не может просто мрачно напиваться в уголке, угрюмо зыркая на желающих хоть на одну ночь оказаться рядом с принцем девиц. Да и смысл ради бутылки переться в клуб?

Он даже налил себе виски — не на два пальца, как прилично, а полный тамблер, но так и не выпил. Так, пригубил только, и тут же отставил в сторону — почему-то вдруг явственно представился кузен Эндрю, и Джека передёрнуло. Не хватало ещё спиться или сторчаться, вот радости-то Сайласу будет! Неугодный сын окажется ешё и слабаком… ну уж нет, обломится! Если никому нет до него дела — он будет сражаться за себя сам. 

Некоторое время он вертел в руках телефон, раздумывая, не позвонить ли Джо. Поехать к нему, поговорить, попытаться хоть немного согреться… И отбросил эту мысль: Джо, конечно, говорил, что любит Джека, только вот и Сайлас, и Роза в своё время говорили то же самое. Лейсил и вообще слишком много говорил, так что Джеку иногда просто приходилось затыкать ему рот довольно банальным способом. Да и секс, если уж начистоту, не блистал. Да, приносил разрядку и не воспринимался работой или вообще долбаным экзаменом, как с девицами, но и только. Пресный — вот лучшее слово для него. Вообще-то Джеку нравился совсем другой тип мужчин: сильные, широкоплечие, с красивыми рабочими мускулами, вроде одного из наставников по физической подготовке в академии, месье Арнье, но такие ему точно не светили. Так что Джо был… как грубо, но точно выразился один из армейских сержантов: “на бесптичье и жопа — соловей”.

Так что Джек так и просидел несколько часов, закутавшись сразу в три пледа (почему-то ему было холодно, и никак не удавалось согреться), бездумно пялясь в панорамное окно, пока усталость окончательно не сморила его, погружая в тревожный, наполненный неясными тенями сон. Он так и отключился, сидя на диване, и, проснувшись с первыми рассветными лучами, чувствовал себя разбитым и несчастным.

Сбросив оцепенение, Джек отошёл от окна — солнце уже поднялось довольно высоко, потянулся, расправляя плечи. Лучшее средство от тоски — работа, и пусть он хотел совсем другого, хоть что-то лучше, чем ничего. Хм… он вспомнил письмо Томасины, её взгляд на ступенях Зала Совета и подумал: а почему бы, собственно, не воспользоваться помощью королевского дракона? Задать ей пару вопросов… а уж от того, как та на них ответит, будет определяться, что делать дальше. Остаётся только решить, как действовать наилучшим способом: заявиться к Томасине во дворец или попросить её приехать сюда. Или… он глянул на часы — нет, ещё слишком рано. Даже для этой женщины, которая, казалось, вообще не спит, начало восьмого — не то время, чтобы разбираться с несрочными, в общем-то, рабочими вопросами.

Ровно в девять он набрал номер Томасины. Та взяла трубку после первого же гудка, точно ждала его звонка, и поздоровалась:

— Доброе утро, Ваше Высочество.

— Доброе утро, Томасина. Ты писала, что можешь дать дополнительную информацию относительно моей новой должности. Пришли кого-нибудь с документами ко мне в пентхаус.

— Думаю, будет лучше, если я сама к вам приеду, — практически мгновенно возразила та, — могут понадобиться некоторые пояснения. В какое время вам будет удобно?

— Можешь прямо сейчас, если, конечно, у тебя нет срочных поручений от отца.

— Его Величество отправился в паломничество на пару дней, так что я буду у вас через двадцать минут, — ответила Томасина и отключилась.

Джек выдохнул и нервно запустил руку в волосы. Сейчас он чувствовал мандраж, как перед экзаменом или выходом “в поле”: вроде всё изучено, сто раз перепроверено, а всё равно сердце бьётся часто-часто, а в животе чувствуется неприятная сосущая пустота. До тех пор, пока не возьмешь билет или не сделаешь первый шаг за границы лагеря — после этого его мгновенно охватывало холодное спокойствие. Не тот случай, конечно. Думать о том, как построить разговор, было бессмысленно: даже в моменты затмевающей всё злости Джек отдавал должное уму Томасины и понимал, что манипулировать ею у него не выйдет. Так что он просто принялся глубоко и медленно дышать, успокаивая отчаянно бьющееся сердце.

Томасина была привычно собранной и пока ещё непривычно элегантной. Брючный костюм винного цвета в сочетании с кремовой блузкой, туфли на каблуках — несмотря на строгость костюма, она притягивала взгляд. Поприветствовав гостью, Джек предложил ей присесть, взял протянутую папку с документами — и неожиданно даже для себя задал вопрос, который не собирался поднимать сегодня:

— Томасина, как ты считаешь, то перемирие, что подписали вчера, продлится долго?

Томасина посмотрела на него испытующе, а потом сделала то, что заставило Джека онеметь от шока. Жестом фокусника она извлекла откуда-то предмет, похожий на металлическое яйцо, что-то нажала на нём и, дождавшись короткого писка, ответила, подняв на Джека взгляд:

— Нет.

— Почему? — вырвалось у Джека, настолько быстрого и безапелляционного ответа он не ожидал.

Томасина внимательно вгляделась в его лицо, словно что-то окончательно для себя решая, и тихо обронила:

— Cui prodest.*

Примечания:

*Cui prodest (лат.) - (ищи) кому выгодно. 

Моя Томасина выглядит не совсем так, как в сериале. Пожалуй, наиболее близка к моему представлению о ней Розарио Доусон