Двое полоняников сидели спиной к борту драккара, отплывающего от пристани. Один — рус, явно из купеческих, второй — молодой хазарин. Знающий люд сразу признал бы в купце Вадима (а после принятия единого Бога — Иоанна) Фролыча. Муж был видный и даже имел двор свой в Охриде, полученный, по слухам в дар от кесаря Болгарского за принятие веры, и в Киеве. Вадим Фролыч был частым гостем в княжьих палатах, поэтому некоторые небезосновательно считали его глазами и ушами князя Владимира, а с недавних пор и кесаря Василия. И вот этот славный муж сидел теперь связанный на нурманском драккаре и сокрушался, мол, не иначе бес его дернул нанять этого трижды проклятого хазарина в телохранители.

Его спутник ответ на это повернул голову и покосился на соседа:

 — Ты, рус, помнишь, какую задачу мне поставил? Сделать всё возможное, что бы ты доплыл до Ладоги сытый, целый и невредимый...

 — И поэтому, бес, ты нас северянам сдал?!

 — Не сдал, а сэкономил твои деньги, — хазарин ухмыльнулся, — И, заметь, сделал я это без дополнительной платы с твоей стороны.

Купец  аж побагровел от возмущения:

 — Без ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ платы? Да ты, хазарин, никак, белены объелся?! Да я тебе за такую службу и четверти дирхема не дам!

 — Тише, рус, ты же не хочешь, чтобы наши новые друзья узнали, что ты никакой не кровник князя Ладожского, которого тот ищет по всей Руси? Пока они уверены, что за живого тебя в Ладоге причитается серебро по твоему весу,  ты будешь их самым любимым гостем...  —  тут пленник расплылся в улыбке, его усы, словно две змеи, поползли к глазам.  — А теперь я спать, и тебе советую, Вадим Фролыч.

 — А что мы будем делать, когда приплывем? Нас же прибьют на месте!  — никак не мог угомониться купец.

 — Не прибьют, не успеют. Бачу знают в Ладоге. Я  — варяг, а не хазарин.  — ответил парень купцу и хитро подмигнул.

***

Воистину это был прекрасный поход для ярла Дьярви по прозвищу Хельвеген. В начале они отлично поторговали железом, разжившись еще одним драккаром да двумя десятками мечей франкской работы. По счастливой случайности, всё это принадлежало одному свею — старому кровнику его младшего брата, а значит и его кровнику тоже.

Прибыв в Кёнугард, они не менее успешно торговали серебром: каждый меч его кормчий выменял на 2 собольих и 4 беличьих шкуры.

 Корабль, правда, был худ. Но на юге русы не сильно разбираются в таких вещах, потому они и приплыли аж сюда, а не в Хольмгард.

И не зря: драккар Дьярви обменял у одного болгарина на доспехи десятника купеческих телохранителей, явно ромейской работы — пластинчатый нагрудник и шлем катафракта, с закрывающий все лицо кольчужной маской. На кой болгарину сдался свейский драккар, Дьярви не интересовался, зато знал, что если человеку что-то очень надо, он готов за это и мать родную продать, не говоря уж о доспехах…

Да и после торга удача не оставила их, и в харчевне они узнали, что купец-рус всего с одним хазарским телохранителем, что сидел в углу  — кровник князя Рулафа из Альдейгии. И награду за него князь обещал весьма щедрую: серебро по весу пленника и свободный торг в своих землях.

— Не бывало еще такого удачного вика со времен легендарного Лодброка... — так высказался кормчий после того, как драккар Дьярви отплыл в сторону Ладоги.

Сам ярл довольно ухмылялся, поигрывая на тальхарпе и напевая свою любимую сагу. 

Пленники вели себя тихо, видимо, купец надеялся выторговать свою жизнь у Рулафа. А его охранник и вовсе дремал, пользуясь случаем. Окинув хазарина цепким взглядом, ярл мысленно кивнул самому себе: коли князь решит, что степняк ему не нужен, то Дьярви наймет его к себе в хирд. Хельвеген не по наслышке знал, что хороший лучник иногда куда ценнее даже опытного хускарла.

Драккар “Хуггин” оправдывал свое название и был одним из самых быстрых на всем Севере, но даже он не успел проскочить сквозь толпившиеся возле берега большие и малые суда, и викинги откровенно скучали, ожидая своей очереди.

Солнце уже окрасило воду в красный, когда “Хуггин” получил разрешение встать у пристани. Дьярви взял кормчего и своего брата, а также двух полоняников и повел прямиком в княжьи палаты.

—Кто таков?! — страж у внутренних ворот детинца перегородил им дорогу. — По какому делу?

— Мое имя Дьярви Арнесон, известный как Дьярви Хельвеген. Морской ярл — ответил нурман. — Я и мои люди привезли то, что хотел бы заполучить Рулаф, и мы пришли торговаться... — ярл кивнул на две мужские фигуры с мешками на головах.

Стражник недоуменно посмотрел на полоняников, задумчиво покрутив длинный ус.

— Ладно, проходите. Только вот оружие придется оставить у входа: у князя праздник.

И снова удача! Пьяный старый Рулаф вполовину не так ловок в торгах, как трезвый! Да и пир есть пир. На хорошем пиру всегда рады скальду. 

— Оставить, так оставить. — Дьярви был в отличном расположении духа. Если так будет продолжать вести, впору будет получить имя “Любимец богов”

Когда Дьярви с друзьями вошли в зал, он понял, что попал на свадьбу. И это была первая шутка богов над поверившим в свою исключительную удачу ярлом. Теперь обычай не позволит ему торговать, только если…

— Кхм-кхм... — Дьярви громко кашлянул, обращая на себя внимание всех сидящих. Музыка притихла, и гости, галдевшие за столами, обернулись взглянуть на неожиданных гостей. — Конунг Альдегии Рулаф, прости нам столь наглое появление и дозволь слово молвить... — нурман поклонился.

— Тебе не за что просить прощения, нурман, если только ты не принес черную весть в этот светлый день… — князь улыбнулся и встал из-за стола, чуть-чуть шатаясь, — говори, и, если слово твое доброе, милости просим к нам на пир!

Дьярви украдкой выдохнул — похоже, удача всё еще была на его стороне. Он махнул своим людям рукой, и те вывели двух полоняников вперед:

— Князь, позволь показать тебе, кого мы нашли в Кёнугарде! — ярл улыбнулся, и добавил, стягивая мешки с голов пленников — Мы пришли за обещанной наградой, но готовы взять четверть от положенного в честь события!

В зале воцарилась тишина — рус и его охранник стояли со связанными за спиной руками и слегка опущенными головами. Вдруг хазарин сделал шаг вперед и громко сказал:

— С днем свадьбы тебя, брат! Да будут боги к тебе милостивы, а жена подарит кучу детишек, что удачей пойдут в меня! — Затем повернулся к Рулафу и поклонился, — Тятя, не серчай. Я просто хотел успеть к празднику…

Ратибор, сидящий за центральным столом в свадебной рубахе, в один прыжок перемахнул его, опрокинув по пути чей-то кубок. Подхватив за пояс хазарина, поднял  того в воздух, радостно смеясь.

— Брат! Живой!!

Рулаф, судя по лицу, был в смятении: то ли обнять названого сына, то ли выпороть его прилюдно. В еще большем смятении находились Дьярви и купец-полоняник.

— Ты, нурман! — Рулаф обернулся к Дьярви. — Сядешь за старший стол, ибо вернул мне сына целым. И проси, что хочешь за то, что этот наглец обманом привел тебя сюда. А вот второго я в первый раз вижу. Хотя... подожди! Батюшки! Так это ж  Вадим Ленивый, купец Киевский. Как нынче Киев-град, Вадим Фролыч? — Рулаф не мог долго делать вид, что зол на проступок младшего сына

— Вашими молитвами, князь. - Вадим Фролыч слегка поклонился в знак почтения. — Однако ж, дозволь просьбу малую? Раз уже все прояснилось, пусть уж нас развяжут? Руки занемели, да и поясница уже побаливает. 

Дьярви, наконец, пришел в себя и развязал руки купцу. А хазарина Ратибор уже унес к столу и усадил по правую руку от себя.

 Ярл обвел взглядом всю залу — гости смеялись, но не над ним, а над случившимся. Воистину, Боги его любят. Часто шутят, но любят. Все гости улыбались и кивали приветственно, а старшая гридь чуть сдвинулась, организуя три свободных места. Дьярви обратил внимание, что лишь один загорелый варяг пристально следил за каждым его действием. Он подсел именно к нему:

— Дьярви Хельвеген. Морской ярл драккара “Хуггин”. — Нурман протянул руку варягу.

— Годун. Варяг. — Варяг посмотрел на протянутую руку и отвернулся от ярла.

Не ожидавший такого, Дьярви дернул за плечо варяга, пытаясь развернуть его к себе лицом:

— Годун, значит… Почто ведешь себя негоже? Обиду я тебе учинил какую, или родичи мои? - поведение варяга задело нурмана за живое. - Или я, по-твоему, не достоин с тобой рядом сидеть?

— Отпусти. —  прошипел сквозь зубы Годун. — Добром прошу, отпусти, нурман.

Сидевший рядом старый варяг, с синевой в усах, положил руку на плечо гостя:

— Не принимай близко к сердцу, Дьярви-ярл. У него есть повод не любить твой народ. Я — Варяжко, сотник Ратибора. Если хочешь говорить — давай со мной... —  с благодушной ухмылкой протянул он руку Дьярви. — Сегодня праздник, так давай веселиться, а ссоры ныне ни к чему.

Дьярви еще раз посмотрел на Годуна, недовольно цокнул языком, но тут же взялся за предплечье второго варяга, а левой, свободной рукой  поднял кубок с медом и громко произнес: 

— За молодых! Скол!

— Скол! — Тост ярла поддержали все, а жених с невестой, чью голову украшали уложенные венцом длинные рыжие косы, начали целоваться.

За весельем все уже начали забывать о неприятном инциденте между варягом и нурманом. Старый князь, уже совсем красный от пива и мёда, приподнялся из-за стола и перекрикивая шум гуляющих, обратился к Дьярви.

— Нурман, слыхал я, что ты — скальд достойный? — князь кивнул в сторону своего младшего сына и подмигнул ярлу — Порадуй-ка нас песнями да сагами! Подайте гусли конунгу!

Несколько теремных девок кинулись куда-то во двор, и одна, самая миловидная, через некоторое время принесла старые гусли. Когда девушка отдавала их нурману, как бы невзначай коснулась его ладони и сразу зарделась. Дьярви ущипнул ее за мягкое место, а сам принялся рассматривать инструмент:

— Э нет, князь, не прогневайся, но на таком пусть твои скоморохи да глумилы играют… — Дьярви отложил в сторону поданный челядью инструмент. — Слыхал я, будто у вас в Хольмгарде был купец Садко, которому сам Царь морской свои гусли даровал. Вот инструмент, который заслуживает, чтобы на нем играли, а этим только ворон пугать. Песню я тебе и так спою, — конунг достал тельхарпу и маленький предмет, похожий на натянутый лук:

Блеск меча и головы летят,

Нет печали, будто ты дитя.

Свора воинов, словно Воронов

Где чья сторона…

У ярла оказался сильный голос, которым он искусно владел. Он спел песню, затем отложил инструмент и прочитал свежесочиненную вису молодым и хозяину дома. Народ гулял и пил, и нурманы совсем расслабились и веселились вместе со всеми.

И вот настал момент, когда Рулаф взял большой рог и поднялся в полный рост:

 —  Меня видно?!  —  князь посмотрел на гостей, сидевших за столами, по-прежнему ломившимися от яств.

 — Нет!  —  хором ответил зал.

 — Да!  —  ответили нурманы.

Все ошарашенно посмотрели на Дьярви и его друзей, а они, в свою очередь,  —  на остальных гостей. Первым пришел в себя Годун:

 —  Вы хотите сказать, столы князя недостаточно богаты для вас?

 —  Нет, мы… —  попытался было оправдаться младший брат Дьярви.

 —  Вы  — неблагодарные псы! Наш князь пустил вас, незваных, за свой стол, а вы вместо уважения выказываете недовольство?!

 —  Годун, не надо, они не знали... —  Ратибор понял уже, что Годун хочет сделать, но было поздно.

 —  Они оскорбили моего князя, Ратибор! Это вопрос чести. Я вызываю вас на перекресток.  —  Он смотрел в глаза Дьярви.  —  Надеюсь, у тебя достанет смелости самому выйти...

В зале повисла гробовая тишина. Вызов брошен и брошен за дело. Князь не может его отменить, а нурманы  —  отказаться. Но вдруг Дьярви улыбнулся:

 —  Хольмганг так хольмганг, варяг. —  Он подмигнул брату.  —  Князь, что если я убью твоего человека во время священного поединка?

 —  Поединок чист.  —  Сухо молвил князь, потом, потерев ус, добавил,  —  До первой крови. 

Шансов, что эти два воина не убьют друг друга, было мало, опыт читался в каждом их движении. Рулаф все же надеялся, что с таким условием поединка смерти удастся избежать.

 —  Завтра, как рассветет, на перекрестке у внешних ворот города. Оружие  выбирайте сами.  —  Князь обвел тяжелым взглядом молчащих людей, а затем добавил.  — А теперь оба — вон. Вам нет места за моим столом до завтрашнего обеда. —  Годун удивленно посмотрел на своего князя.  —  Оба, я сказал.

Варяг покраснел и заиграл желваками, он знал, что князь прав, потому что Рулаф видел: Годун весь вечер искал повод. Воин встал из-за стола и в полной тишине покинул терем. Через несколько секунд Дьярви так же вышел, но перед выходом повернулся к князю:

 —  Прости, конунг, Мы имеем схожий обычай, но разное исполнение, менее всего я хотел обидеть тебя и оскорбить твой дом...  —  Дьярви говорил на нурманском, но почти все сидевшие понимали его.  —  Ответь, прошу, что за муха укусила твоего хускарла?

Рулаф, кивая, выслушал ярла.:

 —  Ты похож на одного нурмана, который убил семью этого хускарла, не более... - также на нурманском ответил князь

 — Тогда я его понимаю, —  Дьярви вновь перешел на язык русов, — еще раз прости меня и моих людей, князь. —  и скрылся за дверьми.

Князь посмотрел на гостей, притихших за столами. Затем поднял рог снова:

 —  Меня видно?!

 —  Нет!  —  на этот раз зал ответил единогласно.

***

Тусклое северное солнце только поднималось из-за высоких крон окрестного леса, а у южных ворот города уже собралась огромная толпа. Там были и землепашцы, и ремесленники, и торговцы, и воины. 

Люди обступили перекресток, на котором стояли трое: князь, варяг и нурман.

Огромный северный воин был почти на голову выше варяга, но в данном случае это не было преимуществом. И нурман это знал.

Князь что-то обсудил с воинами, после чего обратился к собравшимся: 

 —  Бой чистый и до первой крови. Одна замена щита. Призываю людей Ладоги в свидетели. Да свершится воля богов. — Князь вышел с перекрестка и сел в вынесенное для него резное кресло.

Воины разошлись в разные стороны и, надев щиты, начали воинский танец. Оба знали, что соперник хорош, а нурман видел по глазам варяга, что тот постарается сделать первую кровь последней. 

 —  Что ж, в этом и кроется его слабость... - Дьярви следил за тем, как жилистый варяг аккуратно идет приступами, сокращая дистанцию,  пытается зайти со стороны щита. Нурман тоже старался держаться лицом к противнику, высматривая уязвимые места.

Когда их взгляды схлестнулись, Дьярви увидел в глазах Годуна нечто знакомое и ему самому — звериную ярость. Словно почуяв это, варяг ухмыльнулся, но улыбка его больше напоминала волчий оскал.
Внезапно воины остановились, изрядно озадачив этим собравшихся зевак, которые уже вовсю делали ставки. Не сговариваясь, варяг и нурман отбросили оружие, и рванулись враг к врагу, напрочь позабыв о всякой осторожности. Над утренней Ладогой разнеслось, сплетаясь воедино, жуткое волчье и медвежье рычание. Ошеломленная толпа шарахнулась от перекрестка, где теперь стояли два огромных зверя.
После короткого замешательства, Дьярви-медведь, взревел, поднялся на задние лапы и двинулся к противнику, явно намереваясь обрушиться на него со всей силы и растоптать. Серый же, напротив, припал к земле и длинным прыжком метнулся навстречу, целя клыками в горло врага. Бурый великан успел отмахнуться, так что капкан волчьей пасти клацнул впустую, но чтобы устоять, Дьярви пришлось опуститься на все лапы. Сметенный мощной медвежьей оплеухой, Годун-волк кубарем отлетел к обочине, но тут же вскочил, ошалело мотая лобастой башкой. И вот уже дикие звери кружат один против другого, как мгновение, а может вечность назад, кружились воины в доспехах. 

Верткий и подвижный Годун пытался измотать своего массивного и тяжелого врага, постоянно заходя медведю в бок и норовя снова укусить его, если не за горло, то хотя бы за плечо или бок.

Косолапый, впрочем, пока вполне успевал уворачиваться от наседавшего на него волка, рыча и отмахиваясь когтистыми лапами, но уже не пытался подняться во весь рост. Впрочем, жутковатый хоровод длился не так уж и долго: почти невидимый простому глазу рывок, и Годуну удается-таки полоснуть клыками по плечу медведя, который, впрочем, не остается в долгу, и очередная оплеуха опрокидывает волка навзничь. 

Дьярви огорченно ревет, поднимаясь на задние лапы, показывая всем длинную рваную рану на лохматом плече. Первая кровь, поединок окончен. Однако в этот же момент поднялся и отлетевший в сторону волк. Из длинных царапин на его морде сочилась темная кровь. Видимо, боги решили, что в этом поединке правых нет.

Но не было восторженных криков и ликования толпы. По одну сторону перекрестка стоял князь, его сыновья, невестка и старшая гридь, по другую — хирд Дьярви. Медведь и волк снова приняли человеческий облик. Тяжело дыша, они смотрели друг на друга несколько ударов сердца. Дьярви с добродушной, насколько это возможно, улыбкой снова протянул Годуну руку, но варяг отвернулся, так и не приняв ее. Злость все еще клокотала в нем. Пусть теперь он видел перед собой не родича убийц своей семьи, а достойного противника. И будь этот человек не нурманом, возможно, Годун даже побратался бы с ним. Но внутренняя гордость не позволяла варягу даже пожать Дьярви руку. Рулаф с горькой усмешкой смотрел на этих двух воинов:

— Вольга, помоги этим остолопам, что весь народ распугали... -— князь посмотрел на молодую невестку и подмигнул, — Сможешь сделать так, чтобы у них не осталось ран и шрамов, но осталась память, что сие недостойно воина?

— Уж не сомневайтесь, — Ведьма хищно улыбнулась, — день они этот запомнят... И сполна за всё получат: и за народ, который напугали, и за свадьбу мою испорченную. У меня чешутся руки начать их лечить…

Услышав, что их ждет, оба воина порядком сникли.