Я ожидал, что в день самой свадьбы все мои планы полетят к чёрту, потому что Сородичи уже не раз и не два доказывали: это совершенно безнадёжные, похотливые шлюхи без малейшего самоконтроля.

Всё, что я менял в свадебной церемонии, было направлено только на одно – снизить уровень эротического безумия в храме. Никаких мужчин «в общественное пользование», никакой кровати для немедленного завершения брака, и все на свадьбе должны были быть одеты и вести себя прилично.

Так что, ничего удивительного, что в день свадьбы я ожидал, что буду произносить клятвы, пока у подножия алтаря уже разогревается оргия.

И я, между прочим, абсолютно прав, что этого ожидал, потому что Сородичи были, есть и будут Сородичами.

Стереотипы?

Да ни хрена.

Это факт: Сородичи готовы умереть ради шанса потрахаться, а значит, я имею полное право считать, что на желание одного-единственного мужика провести хотя бы наполовину приличную свадьбу им будет глубоко плевать.

Если уж моя свадьба не должна была сгореть дотла из-за какого-нибудь врага, которого я успел нажить за свою жизнь, то я ожидал, что она окажется насквозь мокрой, омерзительной и чудовищной каким-нибудь иным способом.

Но ничего подобного не произошло.

Скамьи были заняты, и все гости сидели в кимоно. Некоторые кимоно едва держались на них, но раз уж одежда всё-таки была, я засчитал это за победу. Столы и зона с едой, занимавшие правую сторону храма, были расставлены как положено. Никого из прислуги не затаскивали под скатерти и не уговаривали послужить тарелкой, с которой будут есть. И наконец, слева, там, где за занавесями складывали подарки, не было вообще ни малейшего признака того, что кто-то уже утащил туда дворецкого – или двух, или трёх – чтобы воспользоваться ими по назначению.

Всё в этом празднике кричало о том, что это самая обычная, нормальная свадьба, на которой вообще не предполагается ничего похабного.

Если не считать гигантской развратной статуи кицунэ, на которой почти ничего не было, конечно же.

Но я это проигнорировал, а потому выражение лица Курамы било по всем моим планам ещё сильнее.

Аловолосая кицунэ, которая должна была быть моим опаснейшим врагом, женщина, посланная Сородичами, чтобы держать меня на поводке и, возможно, в итоге выжать из меня всё до последней капли, ждала меня у алтаря с алым румянцем, полосой растянувшимся по всему лицу. Светящийся румянец должен был быть выдумкой, но, похоже, для Сородичей это было не так.

— Ур, что, блядь, здесь вообще происходит?

Это что, какая-то гигантская шутка? Сородичи вдруг взяли и начали вести себя как разумные, вменяемые люди, а не как лихорадочно похотливые и ненасытно похотливые твари? Я бы заржал как ненормальный, услышь от кого-нибудь хоть намёк на то, что рядом с Сородичами можно не быть настороже двадцать четыре часа в сутки и всё равно рассчитывать на человеческое обращение. В ту же секунду, как мужик перестаёт быть недосягаемой целью, на него кидаются и забирают себе, и на этом всё.

И ещё – почему от того, что я вообще задаю этот вопрос вслух, у меня такое чувство, будто меня сейчас убьют, хотя это должна быть чистая правда?

Прежде чем я успел додумать мысль, я почувствовал руку Ур у себя на плече.

— Хачиман, паниковать и всё переосмысливать будешь потом. Сейчас ты должен действовать, — сказала Ур, но в её словах было нечто большее. В её тоне звучали не только уверенность и поддержка. Почти можно было подумать, что моя внезапная остановка её разочаровала, хотя она продолжала подталкивать меня вперёд. — Веди себя как следует и сделай этот момент особенным, пожалуйста.

Я изо всех сил пытался понять, что именно она имела в виду, но каждый раз налетал на непробиваемую стену.

И всё же моё тело уже само шло вперёд.

Потому что, как бы хорошо я ни умел врать себе, наступает момент, когда даже мастерски дурачить самого себя уже бесполезно.

Всё, что я сейчас видел, было сделано для меня.

Наперекор традициям Сородичей, на глазах у знати долины и даже на глазах у знати, прибывшей извне, Курама воплотила всё, о чём я её просил, и позаботилась, чтобы каждая моя просьба была исполнена.

Хотя её семья чтит традиции. Хотя в глазах всех окружающих было бы совершенно естественно, если бы она не послушала ни единого моего слова. Хотя я всё равно не смог бы ей помешать, если бы она решила сделать по-своему. И всё же Курама этого не сделала.

А ещё она позаботилась, чтобы охрана храма, А'Бель, амазонки и Райзер находились либо за алтарём, либо у меня в поле зрения. Те, кого не должно было быть видно, кто вообще-то должен был стоять снаружи, присутствовали только потому, что она знала: их вид меня успокоит... и заодно покажет всем присутствующим мою военную силу.

Без всяких сомнений, у меня уже не было ни единого шанса как-то вывернуть увиденное против Курамы.

И пока я шёл к ней, я больше не мог заставлять себя забывать, кто Курама такая на самом деле... и почему я вообще готов зайти так далеко.

Курама позволяла мне держать дистанцию, хотя могла бы потребовать, чтобы я был с ней рядом, воспользовавшись тем, что я задолжал её семье.

Курама трудилась и делала всё, что от неё требовали, честно и усердно, хотя в Илсту могла бы жить как ей вздумается.

Курама пошла против воли матери, которая хотела опоить меня и сделать своим, хотя я бы не смог её остановить.

Давным-давно я поклялся, что больше никогда не клюну на хорошую девушку. Мне казалось, что человек, который добр ко всем подряд, на самом деле не добр ни к кому. Тот я, многолетней давности, наверное, просто хотел чего-то настоящего, подлинного, а не одной лишь удобной видимости.

Но после всех этих лет, после всей ненависти Империи, после того как со мной обращались как с оружием, после того как я стал чем-то особенным для слишком большого числа людей...

Я больше не видел ничего плохого в том, чтобы быть рядом с кем-то вроде Курамы, кто по-доброму относится ко всем.

Не ресурсом, который жалко тратить.

Не солдатом поневоле.

Не серебряной пулей на каждый чёртов случай, не вождём и не героем.

Я просто хотел быть человеком.

Может, я и предаю самого себя, но жениться на ком-то порядочном, добром и умеющем вовремя отступить назад... уже не кажется такой уж плохой идеей.

В какой-то момент я вдруг понял, что уже стою прямо перед Курамой, а ноги сами принесли меня к ней, пока я утопал в собственных мыслях. И одного взгляда хватило, чтобы понять: помимо той доброты, которой она всё это приняла, в ней было и нечто ещё. У женщины передо мной были свои собственные намерения, желания и стремления.

Я почти её не знаю.

Её день рождения, любимая еда, любимый цвет – я ни разу не спрашивал её об этом. Её мечты, стремления, цели?

Этого я тоже не спрашивал.

Но я знал, что она хороший человек, тот, кто заботится о людях, даже если они обращаются с ней ужасно, и я не мог придумать никого лучше, кому можно было бы оставить Илсту после себя.

— Здаров, — я изо всех сил старался держаться прямо и не выглядеть полным идиотом, и почти справился – ровно до того момента, как почувствовал, что моё лицо начинает заливать жар. Вся моя солидность, которую я набрал этим своим видом злодея из отомэ-игры, умерла в тот миг, когда я покраснел. Всем ведь известно: стоит злодею покраснеть – и всё дурное, что он когда-либо творил, моментально превращается в материал для «гап мое», а значит, я в полной заднице. — Ну... и как мы это будем делать?

Курама ничего не ответила. Вместо неё вперёд шагнула жрица, державшая на подушечке два кольца.

Курама взяла одно, протянула мне руку и коротко взглянула вправо.

И тогда я поднял свою руку и вложил её в её ладонь.

Галёрка из Сородичей зашепталась. Наверняка их всех ужасал сам по себе этот развратный акт – держаться за руки на людях вместо того, чтобы ритуально трахаться на людях, – но я не стал обращать на это внимания.

Я смотрел только на Кураму – в самом дорогом и прекрасном шёлковом наряде, какой я когда-либо видел, – и на то, как она обращалась с кольцом и с моей рукой так, будто оба они были бесконечно драгоценны. Осторожно, старательно избегая малейшей ошибки, Курама держала меня за руку, пока надевала золотое кольцо мне на безымянный палец. Она улыбнулась, когда кольцо на миг расширилось, а потом снова сжалось, подстраиваясь так, чтобы сидеть идеально удобно.

Потом она отступила на шаг и протянула мне уже свою руку.

Колебание накрыло меня на секунду, но я собрал то немногое, что у меня ещё было от уверенности, и взял ситуацию под контроль. Я знал: если попытаюсь действовать осторожно и мягко, то обязательно всё испорчу. Значит, делать надо было основательно. Быстро, жёстко, без оглядки на условности – лишь бы уже покончить с этим, не облажавшись.

Именно так я и думал, но стоило мне коснуться кольца, как время вдруг поползло мучительно медленно.

Оно оказалось холодным на ощупь, тяжелее, чем я ожидал, и сразу притянуло к себе весь смысл ситуации, которую я изо всех сил пытался не замечать.

Я не заслуживаю этого.

Я должен быть на фронте.

Я должен сражаться.

Я должен сделать так, чтобы все эти жертвы не были напрасны.

Держать Кураму за руку и сжимать в пальцах кольцо не должно было вызывать во мне эти мысли... если бы всё на свете было проще. Если бы правда заключалась только в том, что я делаю всё это ради того, чтобы и дальше укреплять Илсту, то никакой проблемы вообще бы не было. Но мысли всё прибывали, давили, настаивали и мешали мне сделать то, что я должен был сделать, а потому уже признанная мной истина, которую я тщетно пытался оттолкнуть, давила всё сильнее и сильнее.

Это даже не было счастьем; я просто нашёл человека, которому могу доверить заботу об Илсту.

Того, на кого можно положиться, кто сумеет поступить правильно и сохранить Илсту в целостности, когда меня уже не будет.

Курама заслуживала этого места, и я хотел, чтобы оно было у неё... а потому всеми силами пошёл против этих мыслей.

Если я рискую собственной жизнью – ничего страшного.

Если я умру – ничего страшного.

Но я не позволю своим проёбам, сожалениям и ошибкам сломать жизни жителям Илсту.

Илсту – место, полное хороших людей. Не людей в смысле расы. И не Сородичей. Просто хороших людей, пришедших сюда в поисках нормальной жизни, даже если я использовал их ради собственных целей. Когда я умру, я, как и тогда с Ур, не хочу, чтобы они шли следом за мной. Они слишком много трудились ради той жизни, которой живут теперь. Они заслуживают жить дальше и не заслуживают ничего терять.

И ради них я заставил себя довести дело до конца, подчинил себе собственную руку и надел кольцо Кураме на палец.

И в тот самый миг... следующий выдох, который я сделал, показался мне первым за очень, очень долгое время.

Вот оно.

Да, с моей стороны это было несомненно эгоистично, раз уж я отдал это Кураме.

Но, в конце концов, я всё равно не мог придумать никого, кому хотел бы отдать вместо неё.

Хотя для меня это тянулось бесконечно долго, никто вокруг, похоже, ничего в моих мучениях не заметил.

Судя по тому, что аплодисментов не последовало, я понял: то, что должно было окончательно завершить свадьбу, ещё не произошло.

Жрица начала произносить какие-то традиционные слова – про союз, единство, плодородие и всё такое, – но её почти никто не слушал. Взгляды всех были прикованы ко мне и Кураме, а я в это время пытался понять, что вообще теперь будет после моей очередной панической атаки по поводу какой-то совершенно пустяковой вещи.

К счастью, Курама каким-то образом смогла заглянуть сквозь мою безупречную бесстрастную маску и одними губами произнесла мне одно-единственное слово, чтобы всё объяснить.

Это слово было: «поцелуй».

Понятно.

Выходит, какую-то невинность я сегодня всё равно потеряю, да?

Что ж.

Тогда, наверное, лучше уж сделать это на своих условиях.

Курама смотрела на жрицу, а я тем временем готовился к тому, что должен был сделать, чтобы уже с самого начала отхватить себе как можно больше преимуществ в этих отношениях. Пока она ждала сигнала к старту, я продумывал атаку, вытаскивая из глубин памяти всё, что только знал о том, как целовать похотливых Сородичей, которые, вполне возможно, сами набросятся на меня, если я не проведу тотальную атаку и не уничтожу их мгновенно.

Когда традиционные песнопения уже почти сошли на нет, почему-то единственное, о чём я мог думать, это о... жёлтом осьминоге, умеющем летать на скорости махов двадцать?

Эта часть мысли не имела вообще никакого смысла, но почему-то не сгрустнуть из-за этого осьминога было трудно.

Спасибо тебе, странная, нелепая штука из моей прошлой жизни, за помощь в этот момент.

Я искренне прошу прощения за то, что не знаю, кто ты вообще такой, но всё же использую знание, каким-то образом с тобой связанное, на пределе своих возможностей.

В ту секунду, когда жрица замолчала и в глазах Курамы вдруг что-то сверкнуло, я напал решительно.

Поцелуй – это многослойная атака.

Сначала ты устанавливаешь контакт.

Глаза Курамы широко распахнулись от удивления, когда наши губы соприкоснулись, и она, как я и рассчитывал, застыла, позволив мне двинуться дальше.

Дальше, ты захватываешь цель.

Курама, окаменевшая от шока и неожиданности, не смогла сопротивляться, несмотря на всю свою превосходящую силу, пока одной рукой я обнимал её за талию, а другой запрокидывал ей голову назад. Это, конечно, было чистой авантюрой, потому что стоило мне хоть где-то ошибиться, и я сам оказался бы у неё в руках. Но ошибаться я не собирался вообще.

И наконец, самая важная часть поцелуя – нужно сокрушить защиту противника и непрерывно давить дальше!

Я вообще не имею ни малейшего понятия, в чём тут теория, но где-то в памяти у меня жило воспоминание о том, что именно этой техникой один мальчик победил чудовище... и потому я вложил в неё всё, что мог, проталкивая язык сквозь её губы и неторопливо, медленно, но уверенно забирая себе всё, до чего мог дотянуться, удерживая её голову, прижимая к себе и сокращая расстояние между нами настолько, насколько это вообще было возможно.

Курама пыталась вывернуться из моей хватки и даже отбиться, но каждый раз, когда она пробовала пробиться сквозь мою защиту, я лишь усиливал натиск. Из неё начали вырываться какие-то приглушённые звуки и вскрики, её тело содрогалось у меня в руках, но я продолжал и делал всё, на что был способен, пока её веки не затрепетали, румянец не вспыхнул ещё ярче, а нечто, что невозможно было перепутать ни с чем, кроме удовольствия, окончательно не закоротило ей мозг.

Когда я наконец оторвался, на языке у меня ещё оставался вкус клубники, а одной рукой я вытирал следы с губ, другой же продолжал удерживать обмякшее тело Курамы.

На её губах играла одурманенная улыбка, и где-то по ходу поцелуя её руки, прежде безвольные, уже успели вцепиться мне в талию.

Во время самого поцелуя я был слишком сосредоточен на том, что должен сделать, чтобы следить за свадьбой, так что теперь скользнул взглядом по залу, пока Курама каким-то образом продолжала виснуть на мне даже без сознания.

Аристократки с мужьями исчезли вместе со своими мужьями. Включая родителей Курамы.

Аристократок без мужей мои амазонки удерживали на местах, сверля меня взглядами, а А'Бель в углу заливалась смехом.

Райзер гневно смотрела на мальчишек-слуг, которые почему-то тоже пялились на меня с возмущением.

И наконец, Розанна... хлопала одна-одинёшенька, с весёлой улыбкой на лице.

Чёрт подери, женщина, я делаю всё, что могу, с тем, что у меня есть!