Рак-Вожак 

К следующему утру дом начал понемногу оправляться от нашего приезда.

Накануне вечером я извинился перед родителями за случившееся во дворце, предложив им не слишком убедительное объяснение, мол, усталость и напряжение от встречи с Их Величествами в конце концов оказались для меня чрезмерными.

Люс, похоже, не сильно-то и поверила в это, но всё равно обняла меня и велела хорошенько выспаться.

И вот теперь мы все собрались за завтраком вокруг длинного деревянного стола в трапезной, залитой ярким солнечным светом из распахнутых окон.

— Вы точно хорошо спали? Было удобно? — спросила Люс, нервно перебирая пальцами над корзинкой со свежеиспечённым хлебом.

— Прекрасно спала, благодарю вас, леди Люс, — ответила Дейдра, изящно отпив чай.

— Наверху бывает довольно душно. Мы оставляем окна открытыми, но тогда залетают насекомые, и я не знала, вдруг...

— Комната была чудесная, — заверила её Анжелика, сохраняя за простым деревянным столом столь же безупречную осанку, как и в королевском дворце. — Правда. Ночной воздух здесь удивительно свежий по сравнению со столицей.

Оливия, сидевшая рядом с Анжеликой, уже с удовольствием намазывала масло на толстый ломоть хлеба. Она и сама выросла в деревне, поэтому чувствовала себя здесь совершенно как дома. Ни разномастные тарелки, ни лёгкий запах земли, неизменно витавший в поместье, её нисколько не смущали. Для Дейдры и Анжелики же всё, похоже, было в новинку, хотя, надо отдать им должное, они скорее проявляли любопытство, чем выказывали неудобство.

— Леон!

Я повернулся и увидел своего младшего брата Колина, который нетерпеливо подпрыгивал на стуле, сжимая в одной руке наполовину съеденную булочку и глядя на меня широко раскрытыми карими глазами:

— Тебя правда называют Героем Арены?

На другой стороне стола нож Анжелики замедлил движение по тосту.

— ...К сожалению, — ответил я, надеясь, что Колин не попросит подробностей, пока она сидит прямо здесь.

Как и тот кот, что был одновременно жив и мёртв, или псина, которая заодно была девушкой, проблема вагонетки представляла собой упражнение, ставившее мыслящий разум в тупик.

Некий поборник нравственности предложил следующую задачу: если пятеро человек привязаны к рельсам здесь, и на них несётся вагонетка, а один счастливчик привязан к рельсам там, где ему пока ничто не угрожает, и рядом со случайным прохожим находится рычаг, позволяющий перевести вагонетку на второй путь и тем самым спасти пятерых ценой одной жизни, должен ли этот прохожий, будучи человеком нравственным, потянуть за рычаг и испортить день тому бедолаге, который, как выяснилось, вовсе не такой уж и счастливчик?

Ответ на эту дилемму, совершенно очевидно, был – «да, должен». Или «нет, не должен». А теперь поставьте-ка эту задачку в рамки.

Для Уэнсдей Аддамс сама постановка проблемы вагонетки была в корне порочной и отвратительной. Она служила наглядным примером жёстких правил, навязываемых ученику в области, где посредственность поощрялась старшим и мудрейшим наставником, стремящимся удержаться на вершине. Под так называемым надлежащим руководством этот мысленный эксперимент превращался в очередной способ, которым общество подавляло вышеупомянутый мыслящий разум, отметая бесчисленные возможности индивидуального опыта.

Ключевым словом, которое Уэнсдей предпочитала не произносить вслух, было её. Её индивидуального опыта. Всё уважение, которое она испытывала к подавляющему большинству своих одноклассников, уместилось бы в грецком орехе, причём там осталось бы место для впечатляющего множества витиеватых и жутких выражений, которые лучше не повторять при впечатлительной молодёжи, дабы не травмировать её нежную психику. Впрочем, особо любопытный подслушивающий мог бы уловить на грани слышимости тихий шёпот: «...А потом пусть они все идут лесом».

С другой стороны, за одно утро Уэнсдей успела прийти к мысли, что скучный урок, лишённый всякой настоящей пользы, всё же предпочтительнее альтернативы. Всем участникам он доставил бы куда меньше головной боли.

Короче говоря, избавьте её от всяких недо-философов.

— Но ведь в его словах есть смысл, ребята! Вы только подумайте! — продолжал настаивать Аякс, хотя занятие давно закончилось. Он был явно раздосадован и обеими руками вцепился в свою вязаную шапку.

Его голос разнёсся по библиотеке «Невермора», отразился от высокого потолка и каменных стен и каким-то образом вернулся вдвое громче.