Палата наполнилась осторожными движениями, словно каждый боялся нарушить последнюю тишину, отведенную Джему. Воздух стал практически осязаемым, будто сам мир замер в ожидании неизбежного.

Ураз сжал пальцы своей жены. Они стояли с Сирен около стены. Бледные лица, грустные глаза, но в них читалась та особая пустота, которая приходила, когда боль была слишком велика, чтобы ее выплакать. Они не говорили, так как слова казались лишними.

Ренгин в коляске медленно подкатилась ближе. Капельница тихо покачивалась в такт ее движениям. Она смотрела на Джема долго, пристально, словно пыталась запомнить каждую черту, каждый изгиб его лица. Ее рука невольно легла на живот, едва заметный жест для других, но настолько полный невысказанной надежды и страха.

Серхат держался позади нее. Он почти не знал Джема, их жизни пересекались так, как тени на рассвете. Он стоял и смотрел на неподвижное тело с таким отчаянием, будто потерял родного человека. Его губы дрожали, но он не мог произнести ни слова. Сердце, которое билось в груди Джема, могло спасти его дочь. Могло дать ей шанс. И эта мысль разрывала его изнутри.

Серхат опустил руки на плечи Ренгин, и она невольно вздрогнула, слегка повернула голову. Они не поговорили с ним о ребенке, стоило ли ей вообще бороться и сохранять эту беременность, но странным образом они при этом как будто бы молча все согласовали… и теперь он, опираясь на ее плечи, поправил ее волосы, проверил капельницу, словно все уже решил для себя, что этот ребенок будет… и что он будет рядом с ними, словно сделал выбор, а она молча приняла его.

Эврен стоял около изголовья кровати. Его пальцы едва касались волос Джема, легкое, почти невесомое прикосновение, как будто он боялся окончательно отпустить брата. В его глазах не было слез — только глубокая, бездонная усталость, словно вся тяжесть мира легла на его плечи.

Бахар стояла рядом, ее ладонь мягко коснулась его спины. Она не говорила, не утешала, она просто была рядом, как опора, как якорь, удерживающий его в реальности. Ее молчание было громче любых слов.

Юсуф замер с другой стороны кровати. Он смотрел на Джема, на Эврена, на Бахар, и в его взгляде читалась смесь вины, боли и робкой надежды. Только сегодня он узнал, что Эврен — его настоящий отец. Только сейчас он начал осознавать, что теперь он действительно по-настоящему часть их семьи.

Тишина растягивалась, как резина, и Серхат первым нарушил молчание.

— Я… я не знал его хорошо, — его голос дрогнул, — но… — он сглотнул, — он дает моей Эсре шанс. Я… — слова застряли в горле, и он замолчал, не в силах договорить.

Эврен медленно повернулся к нему. Их взгляды встретились — два старых друга, чьи пути разошлись много лет назад. В этом молчании было больше, чем слова могли выразить: боль прошлого, сожаление, но и робкая надежда на то, что эта трагедия могла стать началом нового пути.

— Она получит его сердце, — тихо произнес Эврен. — Сегодня оно будет биться в груди твоей дочери.

Серхат кивнул, не находя слов. Его глаза блестели от слез, и он не пытался их скрыть. Ренгин тихо взяла его за руку, и он сжал ее пальцы, как утопающий, что хватался за спасательный круг.

Постепенно палата опустела. Ураз и Сирен вышли первыми, их шаги затихли в коридоре. Ренгин и Серхат задержались еще на мгновение, потом он тихо выкатил ее на коляске, оставив Эврена, Бахар и Юсуфа наедине с Джемом.

Стоило двери тихо закрыться, Эврен опустился на стул около кровати. Его плечи поникли, и на мгновение он позволил себе слабость — закрыл лицо руками. Бахар присела на корточки рядом, ее рука легла на его колено. Она не позволяла ему ни на минуту оставаться одному. Бахар незримо давала ему ту самую опору своим молчаливым присутствием.

Юсуф медленно подошел ближе. Он колебался, словно не знал, как подойти к этому человеку, который теперь был его отцом. Он даже не понимал, как его называть в данных обстоятельствах.

— Профессор…, — наконец-то тихо произнес он.

Эврен поднял голову. Красными от невыплаканных слез глазами он смотрел на своего взрослого сына твердым взглядом.

— Юсуф, — его голос прозвучал глухо, ровно. — Останься, — попросил Эврен. — Нам нужно поговорить.

Бахар прекрасно понимала, что этот разговор был неизбежен, они должны были поговорить.

В палате снова наступила тишина, но теперь она была другой. Не тяжелой, как раньше, а почти живой, наполненной тем, что еще предстояло сказать. Эврен посмотрел на Юсуфа, и в его глазах читалось нечто новое — не только боль, но и решимость.

***

— Я… — Юсуф запнулся. — Я не знаю, что сказать.

— Не нужно слов, — тихо произнес Эврен. — Здесь их уже недостаточно.

— Я думал… — Юсуф старательно подбирал фразы. — Думал, что если буду сильным, если докажу, что могу… — он выдохнул. — Что смогу быть тем, кем ты хочешь меня видеть.

Бахар чуть сжала колено Эврена, словно подталкивая его к ответу.

— Юсуф, — Эврен говорил тихо, — я не хочу, чтобы ты доказывал мне что‑то. Я хочу, чтобы ты был рядом.

Юсуф вздрогнул, будто эти слова ударили его.

— Но ты… — он запнулся. — Ты всегда смотришь на меня, как на ученика. Как на того, кто должен соответствовать. А что теперь изменится?

— Смотрел, потому что боялся, — признался Эврен. — Боялся, что, если покажу, что ты мне дорог, я перестану быть врачом. Перестану быть тем, кто должен принимать решения.

Бахар тихо вздохнула, ее пальцы скользнули по его ноге, невольно успокаивая его.

— Ты не должен выбирать, — прошептала она. — Ты можешь быть и тем, и другим.

Эврен закрыл глаза на мгновение, потом снова посмотрел на Юсуфа.

— Я не умею быть отцом, — его голос дрогнул, но он не отвел взгляда. — Я долгое время не знал, как это — заботиться о ком‑то, не боясь потерять контроль. С Бахар я только этому учусь, — признался он.

Юсуф сделал шаг ближе, его руки дрожали.

— Я тоже не знаю, — прошептал он, — не знаю, что это значит — иметь отца. Думал, что Серхат… но теперь понимаю, что это ты.

Молчание между ними уже не казалось таким тяжелым. Оно стало таким, где рождалось что‑то новое — не идеальное, хрупкое, но настоящее.

— Юсуф, — Эврен смотрел на неподвижное тело брата, — я всегда был плохим примером отца. Даже когда у меня была возможность, я не научился этому. Ты не единственный мой промах, — продолжил Эврен, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Но, возможно, самый важный.

— Не говори так, — тихо возразил Юсуф. — Ты не должен винить себя за то, что не знал.

— Не хотел знать, — уточнил Эврен, — но я должен был научиться быть отцом, даже не имея собственного примера, — он провел рукой по лицу. — Твоя ошибка с тем пациентом… она показала, насколько я провалился как наставник.

— Это была моя ошибка, — нахмурился Юсуф. — Не твоя.

— Нет, — Эврен покачал головой. — Мы оба знаем, что это не так. Я должен был заметить, что с тобой что-то происходит. Должен был поговорить, поддержать.

Юсуф стиснул зубы, но промолчал.

— Я боялся, — неожиданно признался Эврен. — Боялся, что если покажу слабость, то потеряю уважение. И в операционной, и как учитель, и как… отец.

Юсуф посмотрел Эврену в глаза.

— Ты не потерял мое уважение, — тихо произнес он. — Даже когда отчитывал у себя в кабинете, я понимал, что это потому, что ты требовал от меня лучшего.

Эврен медленно кивнул, словно ему сложно было принять эту правду.

— Знаешь, что больше всего меня пугает? — спросил он после паузы. — То, что я могу повторить ошибки своих родителей.

— У тебя уже не получается, — мягко возразил Юсуф. — Ты другой.

— Из-за тебя, — неожиданно признался Эврен. — Из-за того, что ты заставил меня посмотреть на себя со стороны.

В палате снова повисла тишина, но теперь она была другой — наполненной пониманием и принятием. Бахар медленно встала и положила руку на плечо Эврена.

— Знаешь, Юсуф, — продолжил Эврен тихо, почти шепотом, — я никогда не хотел детей, потому что вырос в детском доме, потому что боялся, что не смогу дать им то, чего у меня не было.

Юсуф замер, не зная, что сказать, просто молча смотрел на него, на сидящего на стуле мужчину, который был пока не в состоянии встать.

— А теперь у меня есть ты, — продолжил Эврен, впервые за долгое время позволяя себе быть уязвимым. — И Бахар ждет ребенка, — он поднял руку, и она тут же сжала его пальцы. — И теперь я понимаю, что все это время бежал от того, чего на самом деле хотел, — признался он, тяжело вздохнув.

Бахар прижалась к его плечу, крепко сжала его пальцы, старалась не мешать их разговору.

— Я видел, как растут чужие дети, — Эврен с трудом подбирал слова. — Как их любят, как о них заботятся. И всегда думал: а вдруг я не справлюсь? Вдруг я повторю ошибки своих родителей? Своего отца?

Юсуф медленно подошел ближе, впервые за все время чувствуя, что Эврен действительно открывался ему.

— Ты уже допустил ошибку, — тихо произнес Юсуф. — Со мной. Ты не был рядом, когда я рос.

Эврен закрыл глаза, словно эта правда причиняла ему физическую боль.

— Да, — согласился с ним Эврен. — Я виноват. Но сейчас у меня есть шанс все исправить, — он посмотрел в его глаза. — С тобой. С моим будущим ребенком.

Бахар вздрогнула, прижалась к нему еще ближе, оперлась о его плечо.

— Ты хороший человек, Эврен, — шепотом произнесла Бахар, невольно вмешиваясь в их разговор. — Просто тебе нужно время, чтобы научиться быть отцом.

Эврен посмотрел на нее, в его глазах стояли слезы.

— Я так боялся повторения детского дома, — признался он. — Думал, что не заслуживаю счастья. Что не смогу дать детям любовь.

— Ты уже даешь, — возразил Юсуф. — Своим присутствием. Своей заботой. Тем, что признаешь свои ошибки.

Эврен покачал головой.

— Я хочу быть лучше, — произнес он тихо. — Для вас обоих, — его голос дрогнул. — Хочу стать опорой, которой не смог стать для Джема. Хочу научиться быть тем отцом, которого у меня никогда не было.

Юсуф сделал еще шаг в его сторону, ощущая, что барьер между ними стал рушиться. Осторожно он протянул руку в его сторону, коснулся его плеча, и Эврен встал.

— У тебя получится, — просто сказал Юсуф, — потому что ты уже начал.

— Я не хочу быть идеальным отцом, — прошептал Эврен. — Я хочу быть честным. С собой, с тобой, с Бахар.

Юсуф улыбнулся со слезами в глазах впервые за все время их разговора.

— Этого достаточно, — сказал он. — Больше чем достаточно.

Эврен вздрогнул и поднял руки, и Юсуф шагнул в его объятия. Бахар обняла их обоих.

— Прости, — вдруг прошептал Эврен, — прости за все, — он так крепко обнимал своего взрослого сына.

— И ты, — Юсуф закрыл глаза, обнимая Эврена.

— Вместе мы справимся, — прошептала Бахар, утыкаясь в плечо Эврена, она с трудом сдержала всхлип. — Главное, что мы есть друг у друга.

В палате воцарилась новая тишина — тишина принятия и надежды. Тишина, в которой каждый из них наконец-то почувствовал себя частью чего-то большего. Тишина, которая не мешала слышать биение их сердец…

***

В уютном больничном кафе, где полумрак разбавляли лишь мягкие огни ламп, Чагла и Картер сидели в тишине за небольшим столиком. За окном моросил мелкий дождь, создавая особую атмосферу уединения. Чагла, не поднимая глаз, осторожно размешала сахар в чае.

— Я все думаю о решении Эврена, — тихо начала она. — Отдать органы Джема… Это так тяжело, но, наверное, правильно.

Картер кивнул, глядя в свою чашку.

— Да, — произнес он спокойно. — Джем сможет дать шанс тем, кому уже никто не может помочь. Даже легкие…, — вздохнул он.

Чагла посмотрела на него, ничего не говоря.

— Если ты думаешь о моей маме… — Картер мягко улыбнулся. — Нет, Чагла. Ее состояние не позволяет, мы это уже приняли, смирились.

Воцарилась тяжелая пауза, которую нарушал негромкий стук чашек о блюдца.

— А стрельба в больнице? — спросила Чагла, отворачиваясь к окну. — Как все это можно пережить? Бахар. Профессор Реха. Госпожа Невра.

Картер пожал плечами.

— Бахар в порядке, — ответил он, его рука дрогнула, он положил ее на стол, но ее руки не коснулся. — А вообще… это далеко не самое худшее, что было в моей жизни.

Чагла тут же повернулась к нему, вглядывалась в его глаза. В ее голове крутился рой вопросов, которые ей хотелось задать… и она выбрала один, показавшийся ей самым важным

— Почему вы вернулись именно сейчас? — спросила она, не скрывая тревоги в голосе. — Это как-то связано с Эвреном и Бахар?

Картер отвел взгляд. Сделал глоток чая.

— Наш дом сгорел, — просто ответил он. — Тетя Лейла уехала в Стамбул. Мама не хотела переезжать, но болезнь прогрессировала. А потом умерла тетя Лейла… и мы решили вернуться.

Чагла кивнула, но так и не поняла истинную причину возвращения.

— А твой сын? — осторожно спросила она. — Он готов был так кардинально изменить свою жизнь? Твоя жена?

Картер невольно напрягся.

— Я воспитываю его сам, — ответил он, не вдаваясь в подробности.

— А его мама? — не удержалась Чагла.

— У нас нет мамы, — спокойно ответил Картер, и в его голосе прозвучали нотки, которые невольно давали понять, что он не хотел говорить об этом.

Чагла опустила глаза, понимая, что переступила черту.

— У тебя нет ненависти к Эврену? — неожиданно спросила она.

Картер с удивлением посмотрел на нее.

— А должна быть? — искренне удивился он. — За что? За то, что мы все по-своему страдали?

— Тогда почему госпожа Мерьем приехала именно сейчас? Из-за своей болезни? — Чагла слегка нахмурилась. — И профессор Реха? Он ведь твой отец.

Картер вздохнул.

— А какой он, профессор Реха? — вдруг спросил он, невольно наклоняясь в ее сторону, поставил локти на стол.

Он застал ее врасплох. Чагла посмотрела в глаза Картера, пытаясь понять, что на самом деле стояло за этим вопросом.

— Ты правда хочешь знать? — спросила она, и в ее голосе прозвучало удивление.

— Да, — просто ответил Картер. — Мне интересно мнение человека, который знает его близко. Он ведь муж мамы Бахар, твоей лучшей подруги.

Чагла невольно улыбнулась, вспоминая, как сам профессор Реха когда-то пытался ухаживать за ней. Чагла опустила голову, пряча взгляд, при этом чувствовала, как между ними возникло что-то хрупкое, едва ощутимое.

— Он сложный человек, — начала она, подбирая слова, — но справедливый, очень предан своей работе, — Чагла сделала глоток чая. — И очень любит маму Гульчичек, — она посмотрела в его глаза поверх чашки, — очень любит, — повторила Чагла.

Картер кивнул, принимая эту информацию.

— Спасибо, — тихо произнес он. — За честность.

Чагла почувствовала, что ее щеки покрыл румянец. Она даже не понимала почему, но вдруг осознала, что Картер смотрел на нее не как на подругу Бахар… а как на человека, которому он мог довериться…

***

Научиться доверять друг другу – это было сложной задачей для них. Эврен и Юсуф вышли из палаты Джема. Закрыв дверь, Эврен повернулся и замер, увидев, как по коридору навстречу к ним шли Парла, Умай и Экрем.

— Что это значит? — его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Почему вы вместе?

Он словно забыл, что девочки приехали, чтобы попрощаться с Джемом.

— Мы теперь соседи, — вздохнула Умай. — Экрем просто подвез нас, — сообщила она.

— Да, он очень любезно предложил помощь, — добавила Парла, слегка краснея, перевела взгляд на дверь палаты.

Ее пальцы судорожно сжали телефон… теперь Джем ей больше не ответит, не напишет больше ни одного сообщения, а ее последние сообщения так и останутся не просмотренными им.

— Рад помочь, — улыбнулся Экрем, поправив очки.

Бахар вышла из палаты Джема и тут же подошла к Эврену, коснулась его локтя.

— Девочки, — позвала она, смотря на Умай и Парлу, кивнула им, молча позвав их.

Умай и Парла тут же пошли за ней следом. Юсуф проводил их взглядом, и удостоверившись, что они зашли в палату, повернулся к Экрему.

Экрем стоял напротив Эврена и с интересом рассматривал его. Потом он вдруг неожиданно протянул руку.

— Профессор Эврен Ялкын, — он все также открыто улыбался ему. — Я — Экрем, сын Картера. Давайте познакомимся? — предложил он.

Эврен замер, не отвечая на рукопожатие, просто смотрел на этого парня, практически одного с ним роста, худощавого, в больших очках. Его племянник… и он никак не реагировал… словно окаменел. Юсуф посмотрел на Эврена, потом на Экрема и вышел вперед.

— Я — Юсуф, — просто представился он, пожимая руку Экрема. — Сын Эврена Ялкына.

Экрем невольно вздрогнул… какое-то мгновение вглядывался в его глаза, а потом улыбнулся еще шире.

— Получается, мы как-то связаны, — ответил он, крепко пожимая его ладонь.

— Да, — кивнул Юсуф. — В нашей семье все сложно я так понимаю.

Их короткий диалог словно обошел Эврена стороной. Он стоял, молча наблюдая за этой сценой, чувствуя себя лишним. Настолько лишним, что не заметил, как к ним подошли Чагла и Картер. Картер вздохнул, заметив рукопожатие парней.

— Пойдем, — он положил руку на плечо сына, — сейчас не время.

Услышав это, Эврен побледнел… не время? Потом… словно со всех сторон вселенная напоминала о том, что нельзя было больше ничего откладывать. Эврен перевел взгляд на Картера, но они уже удалялись. Картер, обняв сына за плечи, уводил его.

— Экрем — хороший парень, — заметила Чагла. — И Юсуф тоже, — она шагнула к нему и обняла его, похлопала его по спине. — Сын Эврена, — она отклонилась, качая головой, — надо же, — она словно еще не верила.

— Я пойду, — смутился Юсуф, выбрался из объятий Чаглы и спешно ретировался.

Да, он был рад стать частью семьи… но семья как-то очень быстро разрасталась… с каждым днем становилась все больше и больше… а он явно не привык к такому количеству людей несмотря на то, что жил в доме Бахар, где всегда было много людей.

— Ты не можешь все контролировать, Эврен, — мягко заметила Чагла, провожая Юсуфа взглядом. — Дети растут, встречаются, дружат.

— Я не привык…, — Эврен растеряно покачал головой.

— Жизнь меняется, — улыбнулась Чагла, обнимая его. — И иногда это к лучшему, Эврен.

Обняв его крепко, она отклонилась, посмотрела в его уставшие глаза, словно пыталась проникнуть в его мысли.

— Я зайду к Джему, — прошептала она, еще раз обняла его и направилась в палату Джема.

Эврен смотрел ей вслед, понимая, что все вокруг действительно менялось… и ему невольно нужно научиться жить по-новому…

***

Ей нужно было с ним поговорить. Мерьем вошла в палату, стараясь скрыть кашель, но прерывистое дыхание выдавало ее недомогание. Она шла медленно, практически осторожно, словно боялась оступиться, боялась упасть. Серт Кая полулежал на подушках. Несмотря на бледный вид, его взгляд оставался острым, колким, внимательным. Она остановилась около его кровати, сжав руками спинку, нашла для себя опору.

— Удивительно, что ты прикрыл Бахар, — произнесла она, нарушая тишину. — Не ожидала от тебя такого.

Серт Кая не ответил. Его лицо оставалось непроницаемым. Он смотрел на Мерьем из-под полуопущенных век.

— Что ты собираешься делать дальше? — продолжала она. — Вы согласуете исследование Бахар? Какие у тебя дальше планы?

Она словно требовала от него отчета. Стояла и смотрела в его глаза. Серт молчал, лишь его пальцы нервно барабанили по белой простыне.

— Что будет с больницей? — не унималась Мерьем. — Сколько еще людей должно пострадать, прежде чем мы начнем бороться за жизнь, а не отнимать ее?

Она закашлялась, прижав руку к груди. На ее губах выступила капелька крови, которую она поспешно вытерла салфеткой.

— Тимур — мой сын, — неожиданно произнес Серт, глядя в сторону. — Ураз — мой внук. Умай и Парла — мои внучки. У меня есть правнуки, — он слегка наклонил голову в сторону. — Лейла и Мерт.

Мерьем нахмурилась.

— Ты строишь новую игру, Серт? — спросила она, внимательно наблюдая за ним. — Какую стратегию ты разрабатываешь на этот раз?

Серт повернулся к ней, и в его глазах она увидела решимость.

— Я не играю, — тихо ответил он. — Я просто думаю, как исправить ошибки прошлого.

Мерьем усмехнулась, но в ее смехе не было ни капли радости.

— Исправить ошибки… — повторила она. — А сколько новых ты натворишь в процессе? — она наклонилась к нему и закашлялась, на этот раз сильнее. С трудом восстановив дыхание, Мерьем продолжила. — У меня терминальная стадия, Серт, — прошептала она. — Рак легких. Я знаю, что осталось немного. Но я хочу, чтобы ты понял — все, что я делала, было ради будущего. Ради того, чтобы спасти хоть кого-то.

Серт молча смотрел на нее с непонятным для нее выражением лица.

— Ты всегда был загадкой, Серт Кая, — прошептала Мерьем, отворачиваясь к окну. — Даже сейчас, когда все почти закончилось, ты продолжаешь хранить свои секреты.

Мерьем глубоко вздохнула, и словно этот вздох дал ей сил, она разжала руки, позволяя себе потерять опору, подошла к окну.

— Удивительное дело, — Мерьем рассматривала город, виднеющийся в окне. — Ты, который всегда ценил науку вдруг против исследования Бахар? Почему?

— У меня есть свои планы, — коротко ответил Серт, не глядя на нее.

— В своей попытке сделать добро, Серт, не натвори зла, — попросила она, не поворачиваясь к нему. — Подумай о том, что я сказала, — бросила Мерьем через плечо. — Время уходит, Серт. И у тебя, и у меня.

— Как ты собираешься исправлять свои? — вдруг спросил он, вынуждая ее повернуться к нему. — Твой сын — сын Рехи. Новости быстро разносятся, — сообщил он. — Что ты будешь делать, Мерьем?

Они смотрели друг другу в глаза и молчали. Его пальцы нервно барабанили по простыне, словно выводили сложный код. Мерьем же лишь расправила плечи, показывая всем своим видом, что уже давно смирилась с тем, что было сделано в ее жизни…

***

Реха вынырнул из сна так резко, будто бы его вытолкнули из глубокой воды. Потолок поплыл, в ушах зазвенело, а сердце заколотилось в груди… но больше всего его пугала тишина. Реха моргнул, напрягся, пытаясь сфокусировать взгляд, пытался понять, когда он уснул, пытался вспомнить, что последнее она сказала, что он.

— Гульчичек? — позвал Реха, приподнимаясь на кровати.

Мышцы отозвались тупой болью, шов словно разорвали изнутри. Он стиснул зубы и сел, опустив ноги на пол.

— Гульчичек, — позвал он еще громче.

Тишина только усиливала панику. Она не могла уйти. Не сейчас. Не после всего. Не после того, как он… как они…

Мозг мгновенно дорисовал картину: коридор, тот самый врач в халате, ее руки в его руках, его губы на ее коже… и этот злосчастный поцелуй Мерьем с привкусом вины, который и стал причиной их разногласий.

В висках стучало, в боку пульсировала тупая боль, но он не обращал на это внимания. Где она? Куда ушла?

Дверь скрипнула. Гульчичек вошла, застегивая верхнюю пуговицу на блузке. Ее волосы были слегка растрепаны, на щеках — легкий румянец. Она замерла, увидев, что он проснулся.

— Ты… где была? — голос Рехи прозвучал хрипло, но уже послышались легкие нотки напряжения.

— В туалете, — она подошла к кровати, но Реха резко отстранился.

— В туалете? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Гульчичек вздрогнула. — Так долго? И такая растрепанная? — не сдержался он, рассматривая ее.

— Что ты такое говоришь? — Гульчичек слегка растерялась от его напора. — Я просто…

— Просто? — он резко встал, несмотря на боль. — Просто куда‑то уходишь? Просто откуда-то возвращаешься в таком виде! Просто надеваешь лучший свой наряд, когда твой муж едва живой лежит тут? Туалет есть в палате! — напомнил он, указывая на дверь.

— Я не…, — начала она.

— Не лги мне! — перебил ее Реха. — Я все помню! — он уже с трудом контролировал себя. — Этого врача! Его руки! Его губы! Ты ходила к нему? Ходила на массаж?

— А ты? — Гульчичек резко вкинула голову и подошла к нему ближе. — Ты помнишь? Как Мерьем поцеловала тебя в губы? Рядом с домом моей дочери! Я видела! Все это видели, Реха! Видели, и ты не отстранился!

Он на мгновение замер, но тут же в его глазах вспыхнула ярость.

— Это было… мимолетно, — выдохнул он с легким чувством вины. — Она просто…

— Просто?! — Гульчичек шагнула ближе, ее голос дрожал. — Просто поцеловала тебя! В губы! А ты даже не остановил ее!

— Ты не понимаешь! — он слегка повысил голос

— А ты?! — тон ее голоса стал выше. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на нее? Как вспоминаешь ваше прошлое и молчишь? У вас сын, Реха! Сын, о котором ты не знал! А я… я тут, рядом, а ты…, — она не договорила, смотря ему в глаза.

— Это ничего не значит! — он тяжело дышал. — Ничего!

— Для тебя — может. А для меня? — ее голос сорвался. — Я каждый день здесь, я ухаживаю за тобой, а ты… ты даже не замечаешь этого! Зато как появилась она — вся твое внимание сразу на ней!

— Ты ревнуешь? — он посмотрел на нее с горечью. — После всего, что было? После того, как ты позволяла ему…

— Позволяла?! — Гульчичек схватила стул, сжала спинку так, что пальцы побелели. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Я никогда… никогда никому не давала повода!

— А он? — Реха указал на дверь. — Этот врач? Его ладони на твоем теле? Его губы на твоих руках?

— Он просто делал массаж, Реха! — она отшвырнула стул в сторону. — Просто! А твой поцелуй с Мерьем — это тоже просто?!

Они стояли друг против друга, задыхаясь от ярости, от боли, от невысказанных страхов. Воздух между ними дрожал, словно натянутая струна.

Гульчичек схватила сумку.

— Лучше ложись, Реха, — она указала на кровать.

Гульчичек повернулась, но не успела сделать и шагу.

— Куда ты? — он не собирался слушать ее, внутри него что-то щелкнуло. — К массажисту? — голос стал хриплым. — Прямо в его кабинет, чтобы ручки поцеловал?

Гульчичек замерла, медленно повернулась к нему.

— Ты совсем с ума сошел? — тихо спросила она. — У тебя жар? — она так быстро коснулась его лба, что он не успел среагировать, не успел отшатнуться, не успел перехватить ее руку.

— Со мной все в порядке, — возмутился Реха. — Я только что проснулся — моей жены нет. Зато я прекрасно помню, как ты стояла в коридоре, пока я тут лежал, — его голос стал жестким, — и другой мужчина целовал твои руки. Руки, Гульчичек. Те самые, которыми ты подаешь мне чай. И теперь ты уходишь! Куда? К кому?

— Домой, — произнесла она, с трудом сдерживаясь. — Хочу в душ. Я пахну больницей.

Реха побледнел.

— А он успеет по тебе соскучиться? Ты готовишься для массажа? — он подошел к ней ближе. — Массаж — это сколько? Полчаса? Час? Ты раздеваться будешь там или уже разделась достаточно?

Ее глаза вспыхнули. Щеки покрыл румянец. Она сделала шаг к нему.

— Ты… ты сейчас что сказал? — спокойно, даже слишком, уточнила она.

— Я сказал, — его голос надломился, — что я вижу, как на тебя смотрят. Как держат твои руки. Как целуют их! И ты стоишь, улыбаешься, как девочка, — он сжал кулаки. — И не надо мне рассказывать сказки про «просто массаж».

— Просто массаж, да, — ее голос стал острым. — И не смей говорить, что я раздевалась перед ним! Я что, по-твоему, совсем с ума сошла?

— А я что по-твоему? — он резко подался вперед, навис над ней. — Я по-твоему в порядке? Тебя нет рядом, ты уходишь, не сказав ни слова, — он указал рукой на дверь, — а этот тип уже целовал тебе руки. Сегодня один, завтра другой. Пока я тут, ты решила наверстать, да?!

— Ты… — она вскинула подбородок, — ты сейчас обвиняешь меня в измене?!

— А как это называется? — он не отступал.

Гульчичек изменилась в лице, она бросила сумку на пол.

— Тогда давай честно, Реха, — ее голос стал выше, она буквально ткнула пальцем в его грудь. — Поцелуй с Мерьем — это что было? Обезболивающее? Лечебная процедура? Или ностальгия по молодости?

Реха пошатнулся, будто получил удар в солнечное сплетение.

— Это… — он запнулся, — вообще не то…

— Не то? — ее губ коснулась усмешка. — Она целовала тебя в губы. Я все видела. И не руку, Реха. Не пальчики, — она подвигала пальцами прямо перед его лицом. — В губы, — она почти коснулась его губ, но отдернула руку, словно обожглась.

Он слегка нахмурился, но отступать не собирался.

— Она — любовь моей молодости, — выдохнул Реха. — У нас…

— У вас сын, — перебила его Гульчичек. — Сюрприз, да? Ты только вчера узнал, а она знала сорок лет! — ее голос дрогнул. — И все это время она ходила с этим знанием, а я… — она судорожно вздохнула, — я пекла для тебя, гладила твои рубашки и думала, что ты мой муж. Только мой. А теперь, выходит, я должна делить тебя с воспоминанием сорокалетней давности, да?

— Я никогда! — Реха повысил голос. — Никогда не делил тебя ни с кем! Я сам в шоке! Ты хоть на секунду подумай, каково мне? Что я чувствую? Сын. Внук, а я даже не знаю, как быть отцом, не то что дедушкой.

— А ты подумай обо мне, Реха, — глаза Гульчичек сверкнули, — видеть, как твоя «любовь молодости» виснет у тебя на шее и целует тебя, как будто просто продолжает с того места, где вы прервались сорок лет назад. Ты даже не отстранился, Реха. Ты просто стоял.

— И ты не отдернула руку, — парировал он. — Пока этот тип целовал тебе пальцы, ты тоже стояла. Ты улыбалась ему, Гульчичек. Так тепло. С придыханием, — его дыхание стало тяжелым. — И твой голос, — он покачал головой.

— Я… — она хотела объяснить, но в горле встал ком. — Я в тот момент думала о тебе, Реха! — призналась она. — Пока он что-то бормотал, я думала, что ты можешь снова перестать дышать! Или что твое сердце остановится!

— Очень убедительно, — холодно произнес он. — У тебя прям талант… стоять и думать обо мне в объятиях других мужчин.

Она подошла к нему ближе, почти вплотную.

— Ты хочешь, чтобы я сейчас оправдывалась? — спросила Гульчичек. — После того, как видела, как она целует тебя? После того, как узнаю, что у тебя есть сын, о котором ты не знал, потому что был слишком занят собой? Врач, профессор, герой… А я кто?

— Ты — моя жена! — взорвался Реха. — Моя! И даже с раной в боку, я не могу спокойно закрыть глаза, потому что вижу, как ты улыбаешься этому… массажисту. Я ревную, да! Я ревнивый идиот, называй меня так, если хочешь! Но я, — его руки сжали ее плечи, — я не дам никому так к тебе прикасаться!

— А я не хочу делить тебя ни с кем! — почти выкрикнула Гульчичек упираясь в его грудь руками. — Ни с Мерьем, ни с твоим прошлым!

— Ты уже делишь, — произнес он сквозь зубы. — И, кажется, тебе это нравится.

Она дернулась так, будто он ударил ее. Гульчичек сжала воротник его пижамы.

— Как ты смеешь… — прошептала она, смотря в его глаза, она готова была встряхнуть его.

— Вот так, — он сжал ее плечи еще сильнее, словно уже не мог остановиться. — Потому что я тебя люблю до сумасшествия! До идиотизма! До того, что лучше бы умер, чем видеть это!

— Не говори так! — она сильнее смяла ткань его пижамы. — Не смей!

— А если ты уйдешь? — он смотрел ей прямо в глаза. — Если ты уйдешь к нему? К кому-то еще? Я… я… — у него перехватило дыхание.

— Я уйду?! — Гульчичек вскрикнула. — После того, как держала тебя за руку, когда ты был между жизнью и смертью?! После того, как видела, как другая женщина целует моего мужа, а я даже права на сцену не имела, потому что ты ранен?! Не могла тебе ничего высказать?

Реха хотел ответить, но дыхание сбилось. Они стояли, вцепившись друг в друга — взрослые, упрямые, с тем самым безумием в глазах, которое бывало только у тех, кто слишком поздно научился любить.

Они даже не заметили, как постучали в дверь, и в палату зашли Бахар и Эврен. Они на мгновение остолбенели, увидев, как Реха, бледный как простыня, стоял, сжимая плечи Гульчичек, а она сминала ворот его пижамы так, словно хотела его встряхнуть.

— Что тут происходит? Вы что совсем с ума сошли?! — Бахар бросилась к ним. — Мама, он после операции!

— Спроси его, кто здесь сошел с ума! — Гульчичек, не разжимая пальцев, бросила взгляд на Бахар. — Пусть он все расскажет!

— Это она пусть расскажет, кто ей руки целует! — не остался в долгу Реха.

— Профессор, пожалуйста, — Эврен аккуратно сжал запястья Рехи.

— Хватит! — Бахар буквально вклинилась между ними, взяла Гульчичек за локти, попыталась сдвинуть ее с места. — Мама, — она смотрела в ее глаза. — Все, пожалуйста, дыши, потом будете мериться поцелуями! Давай выйдем.

— Я никуда не пойду, — упиралась Гульчичек.

— Профессор, вы ранены, не делайте себе хуже, — Эврен аккуратно встал спиной к Бахар, отодвинул Реху. — У вас шов может разойтись. Ложитесь, пожалуйста, — попросил Эврен.

— Не указывай мне! — рассердился Реха, и его ноги предательски дрогнули, он пошатнулся.

Эврен поддержал его, подвел к кровати. Бахар, пользуясь этим моментом, подтолкнула Гульчичек к двери. Она буквально выталкивала ее.

— Бахар, я никуда не пойду, — упиралась Гульчичек.

— Ты пойдешь со мной, — прошептала Бахар. — Ты идешь со мной!

Гульчичек уже у двери посмотрела на мужа, ее глаза были полны обиды, любви, злости, страха. В ответ она встретила его такой же взгляд.

— Не смей умирать, — прошептала Гульчичек. — Я тебе этого никогда не прощу!

— Не смей улыбаться ему, — выдохнул от в ответ и сел на кровать. — Ни одному! Никому!

Бахар вытолкнула Гульчичек в коридор и захлопнула за собой дверь, оставляя Эврена и Реху в палате. Они остались в тишине, слышалось только их тяжелое дыхание…

***

Эврен проверил шов, заменил повязку, старался не обращать внимания на дрожащие пальцы Рехи, на его неровное дыхание.

— Послушайте меня, — Эврен говорил тихо. — Вы сейчас взорветесь, а она там, с Бахар. Дайте друг другу передышку.

Реха сжал кулаки, посмотрел в сторону двери, за которой скрылись Гульчичек и Бахар. Его грудь тяжело вздымалась, в глазах плескалась смесь ярости и отчаяния.

— Она… она не понимает, — прошептал он.

— А вы? — вздохнул Эврен. — Вы сами ее понимаете? Себя?

Реха отвернулся к окну. Эврен прикрепил датчики, и в тишине палаты снова зазвучал ровный писк монитора, отсчитывающий удары его сердца, которое разрывалось на части.

— Ну что, профессор, — тихо сказал Эврен, — добро пожаловать в клуб.

— В какой еще клуб? — Реха смотрел в окно, крепко стиснув зубы.

— Мужчин, которые любят так, что от страха теряют голову, — ответил Эврен. — И совершают глупости, пока женщины спасают им жизнь.

Реха тяжело вздохнул и повернулся к Эврену.

— Думаешь, мы выживем? — спросил он хриплым голосом.

— Если будете меньше драться и больше говорить, — ответил Эврен, поправляя его подушку, — то шанс есть.

Он замолчал, давая ему возможность просто дышать. Реха, не двигаясь, лежал и смотрел в потолок так, будто это была единственная твердая поверхность, за которую он еще держался. Он даже не моргал. Просто дышал, равномерно, но слишком громко, будто ему тяжело давался каждый вдох.

Эврен взял стул и поставил его около кровати. Он постоял немного рядом, сунув руки в карманы, и только потом присел на стул.

— И? — первым нарушил тишину Реха. — Будешь… спасать меня от самого себя?

— Я просто не хочу, чтобы вы умерли от глупости, — ответил Эврен.

Некоторое время они просто молчали, потом Реха выдохнул.

— Она так на него смотрела, — с болью в голосе произнес он. — Я не должен был, — он потер виски пальцами, — но у меня будто бы землю из-под ног выбили.

— Знаю каково это, — Эврен слегка наклонился к нему.

— Я думал… — он замолчал, сглотнул. — Думаю, что, если она когда-нибудь уйдет — я… не встану.

Эврен не перебивал его, просто слушал.

— Я видел, — продолжил Реха чуть тише, — как он… ее руку… — и голос сорвался, и стало ясно, что помимо ревности, его одолел дикий страх. — Пока я лежал без сознания… она стояла с ним так близко. Словно я… — он замолчал, — словно меня уже не было.

— Она боялась за вас, профессор, — тихо произнес Эврен, — не за него.

— А я так испугался за нее, — признался Реха. — Я даже не думал, когда увидел, как она бросилась под пули, я хотел только одного, чтобы она была жива, — тихо произнес он.

Эврен устало провел ладонью по лицу.

— Вы знаете, — начал он, — иногда… в эти моменты…, — он старательно подбирал слова. — Любовь — это не тепло. Она в этот момент, когда боишься потерять, как нож.

Реха тяжело вздохнул. Он понимал, очень хорошо понимал.

— Я тоже видел… как Бахар с другим, — продолжил Эврен. — Когда-то с Тимуром. И думал, что… все, — он кашлянул, прочищая горло. — Что я просто… не нужен ей так, как она — мне.

— Но ты ее не отпустил, — Реха внимательно смотрел на него.

— Отпустил, — Эврен посмотрел на пол, — потом вернул…, — он покачал головой, — еще возвращаю. А вы нет! — в его голосе послышались упрямые нотки, — вы ее не отпустите!

Реха закрыл глаза.

— Я ее люблю, — выдохнул он, не открывая глаз. — Это смешно… В мои-то годы. Люблю так, что ноги подкашиваются. Так, что сердце… будто учится заново биться, — он сбился, замолчал. — Люблю так, что даже смерть не остановила. Вот и все.

— Тогда не делайте ей больно, — Эврен снова наклонился к нему.

Реха медленно открыл глаза, будто бы только пришел в себя после тяжелой операции, только операция была не на теле, а на душе.

— Я… боюсь, — тихо прошептал он. — Боюсь, что я не подарок. Что она поймет, что ошиблась. Что я… слишком…, — он замолчал, подбирая слово.

— Живой, — подсказал Эврен.

— Живой, — повторил Реха, слегка улыбаясь.

— Она вас любит, — Эврен тоже улыбнулся. — До дрожи. До злости. До крика. Так, что ревнует даже к вашему прошлому. Таких женщин не теряют, профессор.

Реха отвернулся и уставился в потолок.

— Эврен, — прошептал он, не глядя на него, — у меня… есть сын, — эти слова дались ему с трудом. — Я сорок лет не знал о нем.

Эврен размял шею. Он очень хорошо понимал Реху… у самого был сын, о котором он не знал… не хотел знать.

— И что теперь? — спросил Эврен, осознавая, насколько были похожи их ситуации. — Будете терять жену из-за прошлого, которое уже не изменить?

— Я… не знаю, — честно ответил Реха. — Я просто… не вынесу… если Гульчичек уйдет.

— Она не уйдет, — улыбнулся Эврен. — Не после того, что выдержала сегодня, — он встал, отодвинул стул к стене. — Она вас любит. Я это вижу. Слепой бы увидел.

— Почему… она все еще со мной? — спросил Реха, словно не понимал или не хотел понимать.

— Потому что вы — единственный мужчина на земле, который может свести ее с ума, — улыбнулся Эврен, — который может вывести ее из себя, довести до слез и все равно быть тем, к кому она прибежит первой, если ему плохо.

Реха прикрыл глаза, и впервые за весь день выдохнул по-настоящему, словно до этого не мог даже нормально дышать.

— Эврен… — тихо сказал он, — спасибо.

— Не благодарите, — пожал плечами Эврен. — Мы теперь… родственники, хотите вы этого или нет.

— Ненавижу это слово, — признался Реха.

— Я тоже, — спокойно парировал Эврен, — но оно никуда не денется.

Эврен облокотился плечом о стену. Двое мужчин, каждый со своей бурей внутри, находились рядом, и может быть впервые за долгое время что-то начали понимать друг о друге…

***

Две женщины понимали друг друга без слов, потому что однажды уже проходили эту боль — любили так, что страшно было дышать. Кабинет Бахар был слишком маленьким для этих двух сердец, которые пытались уместить в себе слишком много страхов.

Бахар закрыла дверь и подошла к Гульчичек, но не прикасалась к ней, давала ей возможность прийти в себя. Гульчичек безвольно опустила руки, смотрела в окно, но ее взгляд казался пустым, будто все, что удерживало ее на ногах осталось в палате у Рехи.

— Мама, — тихо произнесла Бахар, и Гульчичек вздрогнула, будто Бахар прикоснулась к открытой ране.

— Я… — она выдохнула, закрывая глаза на секунду, словно искала внутри себя остатки сил. — Я здесь. Ты не представляешь… какой я была…, — она не договорила, покачала головой.

Бахар осторожно коснулась ее плеч, аккуратно приобняла ее со спины.

— Я… — Гульчичек провела ладонью по лицу, словно стирала с него чужие отпечатки, — я увидела… как она его…, — ее голос сел.

Она всхлипнула, будто само воспоминание об этом поцелуе стояло комом в горле и не давало говорить. Бахар крепче обняла ее.

— Знаешь… когда он был в крови… такой… белый… — она вздрагивала, говорила тихо, чтобы не разрушить себя окончательно. — Я думала, что не выдержу, что этот день станет последним, когда я вижу его живым, — она закрыла глаза, — а потом перед глазами эта картина, как будто бы они просто продолжили там, где остановились сорок лет назад.

Гульчичек судорожно сжала пальцы, Бахар уперлась подбородком в ее плечо.

— Ты испугалась, — прошептала она.

— Я подумала, что он уйдет, — едва слышно ответила она. — Просто уйдет туда, где его прошлое… где молодость… где все было до меня, — теперь она по-настоящему всхлипнула. — Я почувствовала себя… лишней.

— Ты никогда не была лишней, — Бахар прикрыла глаза, сглотнула, борясь с внезапным приступом тошноты.

— А ты? — произнесла Гульчичек почти с отчаянием. — Ты едва стояла на ногах перед ним. Ты — беременна, Бахар. Ты — беременна, а я… я даже не успела тебя обнять. Не успела спросить, дышишь ли ты вообще, — она коснулась рук дочери. — Я так испугалась за тебя. Я так боюсь тебя потерять, — призналась Гульчичек.

Бахар аккуратно усадила ее на стул, взяла второй стул, пододвинула его ближе и присела напротив нее.

— Мама, я жива, — она сжала ее руки, — с ребенком все в порядке.

— А если бы нет? — Гульчичек сказала это таким шепотом, что он прозвучал сильнее крика. — Если бы я потеряла тебя в тот же день, когда могла потерять его? — она сжала руки дочери. — Я бы этого не пережила, Бахар.

Внутри нее все дрожало. Бахар наклонилась и осторожно притянула Гульчичек к себе без резких движений, без лишних слов. Гульчичек уткнулась лбом в плечо дочери.

— Я сильная, да, — прошептала она, — но сегодня… я просто женщина и мать, которая слишком любит мужа и дочь.

Бахар понимала ее так, как никто другой, потому что сама жила на грани любви и страха. Бахар медленно, почти невесомо провела ладонью по руке Гульчичек.

— Мама… ты ведь понимаешь… — она искала взгляд Гульчичек. — То, что ты сделала там…

— Перестань, — отмахнулась Гульчичек. — Любая мать…

— Нет, — Бахар не позволила ей прикрыться обычной фразой, — не любая, — она сжала ее руки. — Ты бросилась под пули, — тихо произнесла Бахар. — Не думая. Не колеблясь. Просто… встала между мной и оружием, — Бахар смотрела в ее глаза. — Мама, ты закрыла меня собой.

Гульчичек отвела взгляд, будто слова оказались слишком тяжелыми для восприятия.

— Ты могла умереть, — продолжила Бахар шепотом. — А у меня чуть сердце не остановилось, когда я увидела, как ты…

— Я — мать, — вздохнула Гульчичек. — И ты — моя девочка, тоже мама. Я бы…, — Гульчичек подняла руку и убрала прядь волос с лица дочери. — Я бы тысячу раз встала, не думая.

Бахар наклонилась к ней, и их лбы соприкоснулись.

— Я бы тоже встала, если бы это были Умай, Ураз, — призналась она и, вздохнув, добавила, — Юсуф. Парла.

Эта фраза легла между ними как признание, они обе были матерями, и в самой глубине души были одинаковы. Гульчичек попыталась улыбнуться, но не смогла.

— А ты стояла… беременная… и даже не сказала мне, — всхлипнула Гульчичек.

— Я не успела, — прошептала Бахар. — И я не хотела, чтобы ты волновалась, ты… ты уже пережила слишком много.

— Пережила, — усмехнулась Гульчичек сквозь слезы. — И переживу еще. Мы — женщины. Мы держим мир на своих плечах, пока мужчины соревнуются чье сердце бьется громче.

— Мама… если бы не ты, не Реха… если бы не Невра…, — в ее глазах сверкнули слезы, голос стал хриплым, — Серт Кая, — она покачала головой. — Вы все закрыли меня.

— Мы все… просто делали то, что должны были, — ответила Гульчичек. — Мы защищали свое, родное, — Гульчичек прижала ладонь к щеке Бахар, как делала в детстве. — А теперь ты… — ее ладонь опустилась к ее животу. — Ты защищаешь уже двоих.

— Мама, — Бахар обняла Гульчичек и прижалась к ней.

Бахар молчала, глядя перед собой, но не видела ничего, перед глазами стоял тот самый момент, когда Серт Кая шагнул перед ней и обнял ее, принимая пулю, предназначавшуюся ей.

— Реха — понятно. Даже Невра, наверное, понятно, — она едва заметно качнула головой. — Но Серт… почему? Почему он закрыл меня собой?

— Не знаю, — вздохнула Гульчичек, прижав руку к груди, где так щемило сердце, что она с трудом дышала. — Это нелогично с его стороны, но у него явно была причина, —Гульчичек притянула в свои объятия Бахар и стала гладить ее спину, словно успокаивала маленького ребенка, — такие поступки не бывают случайными, всегда есть мотив.

Им обоим была интересна истинная причина его поступка, и все же Гульчичек вновь вздохнула.

— А знаешь, — ее голос стал тише, — я ведь сильная, Бахар. Я много чего пережила, но… когда я увидела, как эта женщина, Мерьем, целует его… я…, — она замолчала не в силах закончить, и Бахар терпеливо ждала. — Мне стало так больно, — призналась она. — Как будто… меня предали. Сорок лет… она жила в своих воспоминаниях, и что дальше? Что она хочет, Бахар? Что хочет эта женщина? Зачем она вернулась именно сейчас? Зачем купила дом рядом с твоим? Я… я боюсь, Бахар. Ты понимаешь? — она прижала ладонь к груди, смотрела в глаза своей взрослой дочери. — Я сильная. Всегда была. И одиночество пережила, и разочарования, и измены мужа, и твою болезнь, и твои операции, и аварию, в которую ты попала. Думала, что все, больше меня ничто не сломает, — она закрыла глаза, и продолжила, не открывая глаз, — но я сломалась. Он меня сломал.

— Мама…, — Бахар наклонилась к ней.

— Нет, дай договорить, — Гульчичек подняла ладонь, не открывая глаз, — когда я увидела, как она… как эта Мерьем… целует его… Бахар, я почувствовала себя такой слабой, подумала, что я просто не смогу тягаться с его прошлым.

— Мама, — Бахар сжала ее теплые руки, поднесла к своему лицу и прижала к своим щекам, смотрела в ее глаза.

— И это было бы так просто, — Гульчичек не сводила взгляда с лица дочери. — У них история. Молодость. Любовь. Сын, о котором он не знал. Внук. А я? Я пришла в его жизнь, когда нам уже за шестьдесят. Ты понимаешь, как страшно бояться, что тебя можно заменить прошлым.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — вздохнула Бахар.

— И я подумала, она пришла, потому что поняла, что хочет быть рядом, — продолжила Гульчичек, словно не слышала ее. — А я… я просто его жена. Случайность последней главы.

Бахар выпустила ее руки, и сама сжала ее лицо ладонями.

— Ты не случайность! — уверенно произнесла Бахар. — Мама, ты — женщина, которую он любит. Понимаешь? Любит так, что ревнует до дрожи. До крови. До сумасшествия.

— А ты… — Гульчичек не замечала, что слезы покатились по ее щекам, она смотрела на живот Бахар, — ты чуть не умерла. Чуть. И я даже не успела спросить — как ты? — Гульчичек прижала пальцы к губам дочери, не позволяя ей сказать, продолжила сама. — Я была так увлечена своей ревностью… своей болью… что пропустила твою.

— Мама, я здесь. Я жива. И ребенок… тоже, — вздохнула Бахар. — С нами со всеми все в порядке.

— Я боюсь за тебя больше, чем за всех, — призналась Гульчичек. — Стрельба… этот мужчина, — ее голос сел.

— Тише, — Бахар смотрела в ее глаза. — Я с тобой. Мы пережили многое, и это тоже переживем.

Гульчичек кивнула, и они обе позволили себе быть слабыми, позволили говорить о своих страхах открыто, без тени притворства…

***

Тени от жалюзи ложились на пол, и все же палата наполнилась мягким светом от заходящего солнца. Невра лежала на кровати, укутанная одеялом. Ее лицо казалось особенно бледным на фоне белоснежных подушек. Она услышала его шаги еще до того, как он появился в дверном проеме.

Невра старалась не показывать своего интереса… и все же он вновь и вновь удивлял ее. Исмаил вошел с подносом в руках. На подносе стояли свечи, тонкие стаканы с чаем и шакерпаре, пропитанные сиропом, мягкие, тёплые. Десерт, который можно есть руками, который невозможно подать без прикосновений. Десерт, который таял от сиропа, источая сладкий аромат.

— Я принес тебе чай, — его голос прозвучал робко, и в нем послышались непривычные мягкие нотки, словно он все еще опасался ее холодности и отстраненности.

Невра уже приоткрыла рот, хотела сказать что-то равнодушным тоном, но слова словно застряли в горле.

— Спасибо, — произнесла она тихо, и ее собственный голос показался ей чужим.

Исмаил поставил поднос на тумбочку. Невра молчала. Просто наблюдала. Не прогоняла. Не отворачивалась. И это уже была маленькая победа. Исмаил присел на край кровати — очень близко, но не касался ее. Потом протянул руку и осторожно взял ее ладонь. Она напряглась, но не отстранилась. Ее пальцы лишь слегка дрогнули, будто спрашивали, можно ли довериться.

— Давай перепишем эти моменты, — прошептал он, вынуждая ее посмотреть ему в глаза. — Сейчас я здесь, — он медленно провел пальцем по ее запястью, как будто бы касался нерва под кожей. — Я вижу тебя, — он слегка надавил кончиком пальца в центр ее ладони, — я слышу тебя, — большой палец мягко прошелся по линии жизни, словно он читал ее судьбу. — Я с тобой.

— Исмаил, — Невра вздрогнула.

Он взял шакерпаре и поднес к ее губам.

— Попробуй, — Исмаил придвинулся чуть ближе.

Она хотела перехватить его руку, хотела сказать — я сама, но промолчала, не сказала. Ее губы коснулись шакерпаре, сироп оказался на языке, теплый, сладкий… приторный, как момент, которого она не ожидала.

Исмаил внимательно наблюдал за ней, заметил, как ее дыхание изменилось, как взгляд слегка смягчился. Он положил другой кусочек десерта себе в рот, очень медленно, словно это был не десерт, а ее прикосновение.

— Невра, — он придвинулся еще ближе к ней, — там в зале, — он опустил взгляд, — и у меня дома, я растерялся, — прошептал он, — но я хочу, чтобы ты сама выбрала, какие моменты оставить, — Исмаил повернулся к подносу и зажег обе свечи.

Невра внимательно наблюдала за его движениями. Пламя дрогнуло и отразилось в ее глазах.

— Ты говоришь, что чувствуешь себя невидимой, — произнес он. — Тогда послушай, — Исмаил сжал ее руки в своих руках. — Эти свечи, чтобы ты знала, что ты мой свет, — он смотрел в ее глаза. — Я не хочу, чтобы тьма недопонимания стояла между нами. Я не позволю! — он не глядя взял одну свечу и поднес к ее лицу. — Задуй, — попросил он.

Она слегка качнула головой, не понимая, что именно он хотел, а Исмаил терпеливо ждал, ждал, пока она доверится ему… и она, вздохнув, медленно затушила пламя.

— Это, — Исмаил показал ей потухшую свечу, — те моменты, когда я не защитил тебя, — прошептал он. — Пусть они останутся там, в прошлом.

Ее глаза блеснули, она посмотрела на вторую свечу.

— А эту, — он коснулся пламени и тут же отдернул руку, — я оставлю гореть, — он повернулся и посмотрел в ее глаза, — это как обещание, что я буду беречь тебя, — прошептал Исмаил.

Невра молчала, но ее рука дрогнула, она потянулась, и ее рука очень медленно легла поверх его ладони. Большой палец скользнул по его коже. Нежное хрупкое движение. Не обещание, но и не отказ.

— И что дальше? — тихо спросила она.

Исмаил смотрел в ее глаза.

— Дальше, — он с некоторым облегчением выдохнул, — мы поедем в Измир, — Исмаил наклонился к ней, его дыхание коснулось ее щеки, — и там мы поженимся.

Невра замерла, не от испуга, а от осознания, что за долгое время она вдруг почувствовала себя просто женщиной, которую хотели оберегать, которой дорожили. Она вздохнула, ее рука поднялась, она коснулась его щеки.

— Тогда, — прошептала она, — обними меня, — попросила она.

И Исмаил обнял ее, осторожно, бережно, словно знал, что каждое его прикосновение сейчас переписывало не момент, а целую жизнь. Ее сердце забилось чаще. Его объятия были теплыми, надежными. Он зарылся лицом в ее волосы, вдыхал их аромат.

— Я больше никогда тебя не отпущу, — прошептал Исмаил.

— Не отпускай, — ответила Невра, прижимаясь к нему еще ближе.

Они медленно, робко повернулись друг к другу, и их губы встретились в нежном поцелуе, и все недосказанности растворились в этом мгновении. Время словно остановилось для них, оставив только их двоих в этом теплом, наполненном светом пространстве. Исмаил еще крепче обнял ее, словно боялся, что она исчезнет. Невра прижалась к нему, чувствуя, как растворялась боль, как медленно возвращалось доверие.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— И я тебя, — выдохнула она, позволяя себе быть слабой.

И все преграды рухнули, оставляя только их любовь, теперь уже освещенную новым светом понимания и прощения…

***

Свет моргнул, и тишина в коридоре показалась непривычной, обычно слышались шаги, голоса людей, а тут словно все замерло, на какой-то момент остановилось.

Бахар вышла из своего кабинета и прикрыла за собой дверь. Эврен тут же перевел взгляд на нее. Он стоял около двери ее кабинета, упершись плечом о стену, скрестив руки на груди.

— Ты ее успокоила? — тихо спросил он.

Бахар кивнула, подходя к нему.

— А ты — Реху? — спросила она в ответ.

Эврен тут же взял ее под руку, отмечая ее бледность.

— Этот упрямец чуть не умер из-за ревности, — они медленно пошли по коридору вперед, — но теперь он дышит чуть ровнее.

Они замолчали и просто шли вперед.

— Вот зачем ты ее вызвала? — бросил Эврен, слегка хмурясь.

— Что? — Бахар, борясь с приступом тошноты, сначала даже не поняла, о ком он говорил.

— Мерьем! — сквозь зубы произнес Эврен. — Ты ее позвала.

Бахар медленно выдохнула через нос, старалась дышать ровно.

— Она врач, — тихо ответила она. — Она твоя тетя, — напомнила Бахар.

— Это какой-то кошмар, — буркнул он.

— Эврен, — Бахар остановилась.

— Что? — он даже не пытался смягчить разговор. — Появилась эта женщина, и у нас пол больницы горит, вторая половина ревнует друг к другу!

— Она рассказала профессору о его сыне, — Бахар слегка наклонила голову.

— И поцеловала его! — рассердился Эврен.

— Мы все это видели! Что дальше, Эврен? — она смотрела в его глаза.

— Если профессор начнет общаться с ним и… — он не закончил, провел рукой по лицу.

— Тебе страшно, что это поднимет и твое прошлое, — закончила она.

Эврен кивнул.

— Сын… внук… Мерьем…, — Бахар вздохнула. — А у нас Джем. Операция Эсры. И…, — она схватилась за его руку, потому что ее повело, голова закружилась.

— И ты беременна, — тихо добавил он, удерживая ее.

Бахар вздрогнула, тут же выпрямилась и посмотрела в его глаза.

— Вспомнил?! — сказала она холоднее, чем хотела.

— Ты о чем? — опешил Эврен.

— Два часа, Эврен, два часа ты ни разу не спросил, как я, — ее пальцы дрогнули, — или как ребенок. Ты серьезно будешь каждые полчаса спрашивать меня? Напоминать об этом? Эврен у нас 7 месяцев впереди… мне уже страшно, — прошептала она, и в ее голосе послышалось напряжение.

Эврен словно не слышал то, что она говорила. Он смотрел на ее живот, будто в этот момент его интересовал только ребенок.

— Я боялся… трогать эту тему, — признался он. — Боялся, что если начну говорить, то сорвусь, — он приблизился к ней. — Иди сюда.

Бахар тут же сделала шаг назад, уперлась спиной о стену. Эврен тут же наклонился, и его губы коснулись ее живота. Он поцеловал ее живот через медицинскую форму, но она все равно почувствовала, слишком бережно, слишком интимно для коридора.

— Эврен, тут же люди, — она судорожно сглотнула, опуская руки на его плечи.

— Пусть смотрят, — прошептал он, вновь целуя ее живот. — Это мой ребенок, и я его чуть не потерял. Чуть вас не потерял. Ты моя женщина.

— Эврен, — она пыталась подтянуть его наверх. — Нам нужно к Невре, потом к Серту Кая зайти, — напомнила она, когда он выпрямился и посмотрел в ее глаза.

Они стояли слишком близко, чтобы оставаться спокойными. Его глаза потемнели. Он нежно надавил, прижал ее к стене. Эврен потянулся к ее губам, намереваясь поцеловать, намереваясь хотя бы таким образом снять напряжение этого дня. Бахар уперлась в его грудь двумя руками, смотрела по сторонам и пыталась оттолкнуть его. Его дыхание коснулось ее губ, еще секунда и он бы поцеловал ее.

— Эврен, нет, — она умудрилась избежать поцелуя, схватила его за руку и потащила в сторону палаты Невры. — Идем, Эврен! Ты как подросток! — сорвалось с ее губ.

Эврен хмыкнул. Он действительно чувствовал себя мальчишкой рядом с ней, и он впервые за весь день улыбнулся… едва заметно, скрывая печаль в глазах…

***

Он не видел ее глаз, но его взгляд стал теплее, он смотрел на ее спину и позволял ей вести его за руку. Эврен зашел за ней следом в палату Невры… и тут же уперся в ее спину, чуть не налетел на нее. Он выглянул из-за ее плеча, и его брови приподнялись.

Невра и Исмаил сидели очень близко, ее рука в его, ее пальцы на его плече… они застали их целующимися. Тихий поцелуй двух взрослых людей, которые долгое время не позволяли себе быть живыми.

— Ооо, простите, — пробормотала Бахар.

Они тут же отпрянули друг от друга. Невра смущенно опустила голову. Исмаил сразу же встал, одернул рубашку.

— Мы женимся! — объявил он, чтобы избежать каких-либо вопросов.

И Невра покраснела еще больше. Бахар слегка приоткрыла рот, но слова словно не шли.

— Спасибо, — Эврен вышел вперед, — спасибо за то, что сделали для Бахар, — сказал он.

Невра смотрела в его глаза без пафоса, с той самой болью, которую никогда не озвучивала.

— Это… — она сглотнула, — это малое, что я могла сделать, Эврен.

Исмаил присел на кровать и обнял ее за плечи. Никто больше ничего не сказал, никаких слов о прошлом, никаких обвинений.

— Поздравляем, — Бахар словно пришла в себя.

— Спасибо, — ответили они, переглянувшись.

— Великолепно, — Эврен склонился к ее уху, — они уже и до этого дошли. Лучше бы ты дала мне нормально тебя поцеловать, и им бы не помешали.

Бахар стукнула его локтем в бок, и попятилась назад. Невра не знала, куда деть руки. Бахар улыбалась, чувствуя себя глупо. Эврен вообще словно не понимал, как он оказался в этой параллельной вселенной, и все же внутри него поднималась буря протеста.

— Идем, — Бахар повернулась, схватила его за руку, и они выскользнули из палаты, даже не спросив, как чувствовала себя Невра…

***

Они закрыли дверь, все еще чувствуя себя неловко, и снова оказались в коридоре. Люминесцентные лампы гудели над головой, отбрасывая резкие тени на стены, где каждое эхо казалось чужим сердцебиением.

— Даже они женятся, Бахар! — сразу начал Эврен, всматриваясь в ее глаза.

— А у нас не было нормального свидания, — напомнила Бахар и попыталась потянуть его вперед.

— Это так принципиально? — уперся он.

— Да, Эврен, — она не собиралась уступать. — Я хочу свидание. Хочу одеться, хочу смотреть на тебя, танцевать с тобой, хочу бродить по колено в воде и смотреть на звезды! Я многое хочу, простое, человеческое.

— Ты беременна, Бахар, — он сделал шаг к ней.

— Тем более, Эврен, — ее голос задрожал от едва сдерживаемого раздражения. — Ты меня не приглашаешь!

— У всех нормальных людей — нормальные десерты! — он сжал кулаки. — А у нас лимоны!

— Лимоны? — Бахар слегка задумалась, взгляд ее затуманился. — Эврен, я безумно хочу лимон.

— Что? — он замер, как вкопанный.

— Лимон, — кивнула она. — Очень кислый, сочный, желтенький такой… — она облизала губы, словно рот наполнился слюной, судорожно сглотнула. — И баклажаны. — Бахар не отрывала взгляда от его глаз. — И мидии, Эврен, очень хочу мидии. — Она положила ладонь на его грудь. — И кофе с лимоном.

Эврен побледнел. Он не успевал за ходом ее гастрономических мыслей, пытался понять, как все это быстро организовать… и вдруг изменился в лице.

— Ты издеваешься? — понял он.

Бахар улыбнулась — по крайней мере, она смогла увести его от опасной темы со свадьбой.

— Ты знаешь, — он подошел к ней еще ближе, голос дрогнул, — порой я тебя ненавижу!

— Я знаю, — она взяла его под руку, и они пошли по коридору вперед. — Это как лимоны, Эврен. Кислые, но без них пресно, — она прижалась к его плечу, шагала в ногу с ним. — И если честно, твоя дочь очень любит лимоны. Привыкай к этому.

Эврен запнулся, остановился. Его руки легли на ее плечи, он повернул ее к себе и впился взглядом в глаза.

— Ты сказала — дочь?! — его дыхание сбилось. — У нас будет дочь, Бахар? Когда? Когда ты успела узнать пол и не сообщить мне?! Почему ты это сделала без меня, Бахар? Почему ты лишила меня этого момента? — осознание, что он пропустил столь важный миг, буквально заставило его содрогнуться всем телом.

Бахар моргнула. Она сама не поняла, как произнесла это. Возможно, так ее тело пыталось сказать то, что разум еще не осознавал.

— Эврен, — начала она осторожно, — просто вырвалось. Я не знаю пол, — она пыталась убедить его в обратном.

— Нет, — он вздрагивал, — нет, это она нам сообщила, Бахар. У нас будет дочь. Дерин. Она говорит с нами! Ты понимаешь?

— Ты и имя уже придумал? — теперь Бахар не успевала за ним.

— Дочь, — Эврен замер, словно пытаясь удержать равновесие. Затем он тихо рассмеялся, и смех перешел в тихий крик. — Дерин!

— Эврен, подожди, — она положила руки на его грудь. — Я не знаю, просто сорвалось, услышь меня.

— Дочь, — он вдруг притянул ее к себе, голос стал тише, но тверже. — Твоя маленькая копия, Бахар, наша дочь. Такая же упрямая, как ты.

— Это я упрямая? — возмутилась Бахар. — По упрямству тебе нет равных!

— Дочь, — Эврен чуть приподнял ее над полом, готов был закружить посреди коридора, никого не смущаясь. — Бахар, — он поставил ее на пол и посмотрел в глаза, — ты понимаешь, что это значит? Что мы живы. Мы можем ругаться, спорить, что‑то доказывать друг другу, но мы живы, потому что мы чего‑то еще хотим. Свидания, лимонов, — напомнил он со слезами на глазах. — Одни ревнуют, потому что живы, вторые женятся, потому что тоже живут, и мы… — он опустил взгляд на ее живот, — и мы живем. Дочь, — он шумно втянул воздух, сделав вдох полной грудью.

Бахар задумалась всего на мгновение, всматриваясь в его лицо. Затем ее ладони легли на его щеки, она привстала на цыпочки и поцеловала его в губы.

— Да, Эврен, — прошептала она, обдавая его губы своим дыханием. — Я согласна.

— Дочь, — он улыбнулся ей в губы, еще не осознавая, что она только что сказала. Лишь спустя мгновение замер. — Что? — его глаза расширились.

— Давай поженимся, Эврен, — прошептала Бахар. — Ты прав, — в ее глазах мелькнули слезы, — это жизнь. И пока мы чего‑то хотим, значит, мы еще живем. — Она обняла его, прижалась к нему. — Знаешь, — начала Бахар, обнимая его, — я тут подумала…

— Опять лимоны? — усмехнулся Эврен. — Или мидии? Или вообще, что‑то другое? Ну же, Бахар, удиви меня.

— О свадьбе, — ее брови слегка приподнялись, и она действительно удивила его. — Как ты хочешь все устроить? Как ты видишь нашу свадьбу? Тихую, шумную? Где?

— А ты хочешь лимузин, фату? — он наклонился к ней. — Что ты сама хочешь, Бахар?

— Нет, — Бахар покачала головой. — Главное, чтобы мы оба были готовы к этому шагу по‑настоящему.

— Мы готовы, — Эврен взял ее за руку. — Я готов.

— А я боюсь, — призналась она. — Вдруг снова что‑то пойдет не так…

— Ничего не пойдет, — он вдруг развернул ее и нежно прижал к стене, смотрел прямо в глаза. — Потому что я тебя не отпущу больше никогда.

— Даже если я испугаюсь? — она улыбнулась. — Запаникую?

— Даже тогда, — Эврен коснулся кончиками пальцев ее щеки. — Ты ушла со свадебного стола, — напомнил он.

— Это было ошибкой, — Бахар опустила взгляд.

— Нет, — он взял ее лицо в ладони, — это наша жизнь, понимаешь? Это наша история, и мы вместе. И ничто нас больше не разлучит.

— А если я передумаю? — она попыталась отстраниться, но он не позволил, удержал.

Бахар невольно чувствовала, как в ней поднималась паника.

— Тогда я тебя украду, — ответил Эврен. — Похищу на глазах у всех и женюсь без твоего согласия.

— Ты невозможен! — Бахар выдохнула и рассмеялась.

— И ты меня любишь, — он наклонился к ее губам.

— Люблю, — Бахар смотрела на его губы, сама потянулась к нему.

— И я люблю, — выдохнул он, целуя ее.

Их поцелуй прервал резкий голос из динамика, вызывающий их в операционную. Они посмотрели друг другу в глаза, и их руки соединились. Они пошли вперед, убыстряя шаг с каждым движением, туда, где смерть и жизнь соединялись в операционной, где в одной груди переставало биться сердце, а в другой начинало новую жизнь. Две жизни, одна смерть, один ребенок, одно сердце на двоих и один день, изменивший многие судьбы...

***

Все в его жизни изменилось в одно мгновение. Палата погрузилась в полумрак, в серый свет, такой, который не грел, а только показывал, что приближалась ночь. Реха стоял у окна, упершись руками в подоконник. Он смотрел, как в городе загорались огни, но взгляд его оставался напряженным, будто не видел ни огней, ни улиц, ни людей.

Дыхание было ровным — слишком ровным, чтобы походить на спокойствие. Он перевел взгляд на двор больницы: машины, спешащие фигуры, размытые силуэты… Все проплывало мимо, не задерживаясь в сознании. Мысли накатывали волной — вязкие, тяжелые, неотступные.

Сын. Слово ударило в грудь, словно кулак. Сын. Сорок лет. Сорок лет человек ходил по этой земле — а он ничего о нём не знал. Внук. Он уже стал дедом, не успев осознать свое отцовство.

Гульчичек. Ее глаза. Ее обвинения. Ее руки… Те самые руки, которые целовал другой. Те самые руки, что бережно меняли ему повязку, готовили еду, обнимали его. И, может быть, обнимали другого.

Реха прижал ладонь к груди. Жгло. Все внутри горело, будто кто‑то поднес факел к самому сердцу. Другой рукой он провел по лицу, словно пытаясь стереть разом все: стыд, ревность, боль, слабость… и страх.

Он выдохнул, оттолкнулся от подоконника, шагнул к стулу. На спинке висел белый халат. Он дрожащими пальцами взял его. Пора. Слово возникло само по себе — не мысль, не решение, а нечто большее. Что‑то, что уже давно зрело внутри, дожидаясь этого мгновения.

Пора перестать стоять. Пора сделать шаг. Неважно куда, лишь бы не назад.

Он неторопливо надел халат поверх больничной пижамы. Знакомый запах хлопка, привычное прикосновение рукавов к запястьям — все вдруг стало до боли реальным. Реха вздрогнул, присел на кровать.

Его взгляд упал на тумбочку. Он потянулся, взял… Несколько движений, несколько предметов — все молча, без раздумий, будто руки знали, что делать, даже если разум еще не до конца понимал. Пара строчек на белом листе.

В груди все еще жгло огнем, но в глазах мелькнула уверенность — холодная, твердая, вытесняющая ту самую растерянность, что так долго держала его в плену.

Он свернул лист, опустил на подушку. Встал. Реха больше не смотрел на кровать.

Он медленно направился к двери. Открыл ее и вышел из палаты в коридор, не оборачиваясь.

***

Коридор тянулся бесконечно долго, будто время замедлилось, давая им шанс задержаться в этом последнем мгновении.

Санитары катили каталку бережно, почти благоговейно. Под белоснежной простыней лежал Джем. Не пациент. Не случай. А человек, чья жизнь теперь перетекала в другую судьбу… другие жизни.

Бахар шла рядом. Пальцы легко касались поручня — невесомое прикосновение, словно она держала его за руку. Она шли с ним рядом, провожая, до самого конца.

Эврен двигался с другой стороны. Молча. Сдержанно. Его плечи едва заметно вздрагивали, будто внутри рвалась какая‑то струна, которую он годами пытался настроить.

У лифта ждала Ренгин — в кресле, бледная, с капельницей в руке. За ее спиной стояла Парла, крепко сжимая ручку кресла. Умай держалась рядом с Юсуфом. Только ее глаза, огромные и темные, словно говорили больше слов, а губы молчали, не двигались.

Серхат подошел к Эврену, положил руку на плечо. Как друг. Как брат. Как тот, кем он был когда‑то. Голос Серхата прозвучал ровно, с хрипотцой, будто прорывался сквозь боль.

— Ты держал сердце моей дочери в руках… — он выдохнул. — И сохранил ей жизнь. Я этого никогда не забуду. Дальше я, — он сжал его руку, словно молча просил его отпустить каталку, на которой лежал Джем.

— А теперь ты прикоснешься к сердцу, — Эврен посмотрел в его глаза, — которое будет биться в груди твоей дочери.

Серхат закрыл глаза на миг, это был и удар, и исцеление одновременно. Рука на плече Эврена сжалась крепче. Словно молчаливое обещание: я снова рядом.

Эврен и Бахар разжали пальцы одновременно, отступили в сторону… и Серхат занял место Эврена, завозя каталку в операционный блок. Двери распахнулись и закрылись.

Умай всхлипнула и уткнулась в плечо Юсуфа. Ренгин сжала руки дочери.

Бахар и Эврен, плечом к плечу зашли в другую операционную. Эсра, подключенная к мониторингу, лежала в полумраке, и она казалась такой хрупкой, маленькой, что невольно на какое-то мгновение им показалось, что сердце Джема было слишком большим для ее тела… но это была просто мысль.

Они были готовы, когда принесли металлический контейнер, маленький, серебристый… Эврен смотрел в глаза Бахар, а она в его… и они просто дышали в унисон, понимая, что через секунду он возьмет в руки сердце Джема и опустит в грудь Эсры. Жизнь его брата стала надеждой для нее. Эврен едва заметно пошатнулся, но устоял, она удержала его взглядом. Одно дыхание на двоих… и он кивнул.

Свет резал глаза. Металл блестел, как лед. Воздух холодный, стерильный и все же горячий от их дыхания над столом под масками. Эврен держал сердце в руках — то самое, которое еще недавно билось в груди Джема. Пальцы напряглись. Взгляд на миг провалился в воспоминания, боль, вину.

— Я рядом, — прошептала Бахар.

Он вдохнул. Вернулся. Они работали синхронно, как всегда. Швы ложились ровно, как нити новой жизни. Они убрали канюли.

— Готово, — сказал Эврен.

Он кивнул анестезиологу. ИКК отключили. Тишина стала практически невыносимой. Аппарат остановился. Пауза. Еще пауза. Мир перевернулся. И легкий толчок. Другой. Сердце дернулось. Снова. Еще раз. Эврен выдохнул медленно, будто с этими ударами возвращался и он в свое тело.

— Она будет жить, — сказал он не громко.

Бахар прикрыла глаза — это было все, что им нужно было слышать. Он посмотрел на нее долгим взглядом, полным признания, покаяния и благодарности. И впервые за много дней им стало немного легче, как будто бы тучи над ними стали редеть…

***

Гульчичек осторожно, легким движением толкнула дверь локтем, чтобы не расплескать чай в термосе, который она держала в левой руке. В правой руке — коробочка с теплыми пирожками. Запах теста и корицы ворвался в палату раньше нее.

— Реха… — позвала она, выдыхая, постаралась улыбнуться, той милой, домашней улыбкой, которую она хранила только для него.

Палата встретила ее пустотой. Кровать — идеально ровная. Подушки — не смяты. Свет — холодный. И тишина. Такая, от которой сердце замирало. Гульчичек застыла в дверях.

— Реха? — позвала она.

Тишина поглотила ее голос. Она прошла дальше. Ее мужа не было. Кровать — пуста. Халат — исчез. Окно — закрыто. Мониторы выключены. Тепло от пирожков мгновенно сменилось холодом под ребрами. В груди что‑то дрогнуло — ревность? Страх? Паника? Скорее все сразу. Глухо. Сдавленно. Неужели пошел к ней? Неужели… на этом все? Неужели… ушел, не сказав?

Гульчичек на секунду зажмурилась, чтобы прогнать боль. Открыв глаза, медленно опустилась на кровать. Она тяжело дышала, держа в руках пирожки и термос, просто смотрела перед собой. Потом медленно поставила коробочку с пирожками на кровать, термос опустила на тумбочку, и уже почти выпрямившись… увидела. На подушке что-то лежало. Такое простое, и сердце все же сжалось. Не чувствуя пальцев, она взяла в руки этот лист, развернула и вздрогнула, когда на ее ладонь упало что-то маленькое… мелкое, почти не весомое…

— Реха… — прошептала она.

Ее лицо побледнело. Губы задрожали, она чуть не выронила, и лишь инстинктивно, зажав ладонь, удержала. Пальцы сжали находку сильнее.

Она медленно подняла голову, словно ожидала, что он покажется, выйдет из тени, скажет какую-то очередную шутку, они вместе рассмеются, он обнимет ее за плечи… но палата оставалась пустой. Только ее рванное, шумное дыхание нарушало тишину палаты.

В глазах потемнело на миг, толи от страха, толи от внезапного осознания. Она покачала головой, крепче сжимая ладонь.

— Зачем, Реха, — прошептали ее губы беззвучно.

Вопрос повис в воздухе, растворяясь в свете больничных ламп. Гульчичек встала, медленно двинулась к двери… стук сердца заглушал шум ее шагов… и с каждым шагом она двигалась все быстрее. Гульчичек рванула дверь на себя и вышла в коридор… стремительно, быстро, не желая больше ждать…

***

Ночь уже опустилась на город, окутав улицы мягким сумраком. Эврен вел машину медленно, бережно, будто боялся нарушить хрупкое равновесие этого мгновения. В его движениях не было привычной врачебной собранности, лишь тихая, почти домашняя забота.

Бахар сидела рядом с ним на переднем сиденье. Она старалась дышать не глубоко, чтобы не показать, как ее мутило. В машине пахло больницей, его кожей и… лимонами.

У ее ног стоял пакет. При каждом повороте лимоны перекатывались с тихим стуком. Когда он затормозил, один лимон выкатился и мягко ударился о ее лодыжку. Бахар посмотрела вниз и улыбнулась. Такая простая, почти детская реакция после дня, где было слишком много крови, крика, потерь и спасений.

— Ты улыбаешься лимону, — заметил Эврен.

— Очень хочу его, — призналась она, проводя пальцем по его колену. — Прямо сейчас могу съесть три. Возможно, пять.

— Бахар, я ненавижу лимоны, — в его глазах мелькнула тень брезгливой дрожи, он даже не реагировал на ее прикосновения.

Бахар, пользуясь тем, что они стояли на светофоре, повернулась к нему, положила ладонь на его плечо.

— Ничего, — сказала она с улыбкой, — наша дочь уже любит, — она произнесла это, не задумываясь, как само собой разумеющееся.

На что она не обращала внимания, он реагировал очень остро. Эврен чуть не выехал на встречную полосу.

— Ты все-таки узнала? — с подозрением спросил он. — Я… я до сих пор не понимаю, как ты узнала, а главное, когда? Ты все время находилась рядом со мной!

— Я не узнала! — она подняла руки. — Я оговорилась. Вырвалось. Случайность!

— Не бывает случайностей, — пробормотал он, убеждая скорее себя, чем ее. — Она сама сказала нам.

— Кто? — Бахар старалась сохранить дыхание и не показать ему, как сильно ее тошнило.

— Наша дочь, — упрямо произнес он, сжимая руль так, будто управлял не машиной, а собственной судьбой. — Дерин. Наша Дерин!

Она посмотрела на него, и впервые за день ей стало тепло от того, как сильно он верил в эту маленькую жизнь.

— Эврен, — сказала она чуть мягче, — мы еще не знаем. Вдруг это мальчик?

— Знаем, — он упрямо качнул головой, отказываясь верить в другое, его голос стал низким, почти интимным. — Ты сказала — дочь. Это… знак.

Она не сдержала улыбки и снова положила ладонь на его руку. Он сжал ее пальцы — чуть сильнее, чем нужно, и они заехали во двор дома. Она отстегнула ремень безопасности, и выйдя из машины, потянулась за пакетом с лимонами, но Эврен резко выхватил его

— Тяжелый! — буркнул он.

— Там пять лимонов, Эврен, — она с удивлением смотрела на него.

— Пять тяжелых лимонов, — он даже не заметил, что сказал это всерьез.

Они направились к двери, шли медленно, бок о бок, плечо к плечу. В голове проносился вихрь мыслей: Эсра, новая жизнь, сердце Джема, Реха и Гульчичек, Исмаил и Невра, свидание, которое все еще не состоялось… и свадьба, на которую она решилась. И еще Серт Кая, которого они не застали, когда заглянули к нему палату перед выходом.

— Нам нужно съездить туда, — тихо сказала Бахар. — В твою квартиру. Джем. Нужно… посмотреть его вещи. Решить, что с ними сделать.

Бахар замолчала. Эврен остановился так резко, что она чуть не столкнулась с его спиной.

— Поедем вместе, — попросил он, и она кивнула. — И еще, Бахар… — он посмотрел на нее, и его взгляд стал серьезнее. — У нас будет свидание. Настоящее. Без больницы. Без выстрелов. Без ревности твоей мамы и профессора. Без сладостей Исмаила и Невры.

— Я сейчас на свидание не пойду, — она судорожно сглотнула, и он только сейчас заметил, что она с трудом держалась. — Прямо сейчас… я хочу просто лечь и замереть, — призналась она.

— Ну наконец‑то, — Эврен произнес хриплым голосом, прокручивая в голове, как побыстрее уложить ее в кровать, минуя всех в гостиной. — Хоть раз ты сказала правду, а не твое привычное — все хорошо.

Она мягко, почти ласково толкнула его плечом.

— Эврен… — прошептала она, не договорив, но глаза кричали те самые слова — люблю.

Он посмотрел на нее так, будто хотел обнять, прижать, дотянуться губами до ее шеи, но сдержался.

— Идем, — сказал он, мягко толкая ее плечом. — Покормим тебя и нашу Дерин.

— Ты неисправим, — она закатила глаза. — Еще 4 недели, чтобы мы узнали пол, и ты все эти недели будешь говорить, — она не договорила.

— Твоя дочь — упрямая, как и ты, — перебил он ее.

— Эврен! — ее голос стал чуть выше.

— Что? Ты сама сказала — наша дочь любит лимоны, — он поднял пакет с лимонами до уровня ее глаз, — папа купил любимой дочке лимоны, что не так, Бахар?

Она хотела что‑то ответить, но устав с ним спорить, просто толкнула дверь, и они зашли в дом.

Первым они увидели Ураза. Он стоял посреди гостиной, и на нем просто не было лица. Заметив их, он поднял руку, словно хотел что-то сказать, но так и не произнес ни слова. Умай сжала перила двумя руками, качала головой, словно отказывалась верить во что-то. Эврен мгновенно остановил Бахар, вышел вперед. Он выставил руку, не пуская ее, вынуждая идти за ним… и стоило им зайти в гостиную, они увидели их.

На диване, словно у себя дома, сидела Мерьем. Ровная спина, и тот самый взгляд, который уже стал предвестником беды… а рядом с ней — Серт Кая, в костюме, но без галстука. Он был настолько спокоен, словно уже принял решение, но еще не сообщил о нем всем или сообщил, но не всем.

Бахар замерла. Эврен качнул головой, словно не верил в то, что видел. Пакет с лимонами выскользнул из его руки. Один лимон покатился по полу, остановился прямо у ног Мерьем.

Эврен и Мерьем посмотрели в глаза друг другу — словно два противника на невидимой линии фронта, где каждое мгновение тянулось, как резина, а воздух сгущался до плотности стекла. Ни один не отводил взгляд, в котором читалось все: невысказанные обвинения, давняя боль, вопросы без ответов.

Серт Кая вздохнул — тихо, почти незаметно. Вздох получился обыденным, будто это был самый обычный вечер в его жизни, будто он каждый день оказывался в этой гостиной. Но в этом вздохе таилась усталость, та самая, что копилась годами, капля за каплей, пока не превратилась в груз, который уже невозможно было так просто скинуть с плеч.

Бахар пошатнулась, но устояла, стиснув пальцы в кулак, словно вцепилась в собственную выдержку, как в последнюю опору. Внутри все сжалось в тугой узел: страх, недоумение — все смешалось в один горячий ком, застрявший где‑то между горлом и сердцем.

Все молчали, не в силах пошевелиться. Даже воздух замер, будто превратился в вакуум, где не было места звукам, движениям, словам. В этом молчании таилась гроза — не та, что гремела за окном, а та, что зрела внутри, накапливаясь годами в каждом взгляде, в каждом сдержанном вздохе. Она еще не разразилась, но уже чувствовалась в воздухе — тяжелая, неизбежная, готовая обрушиться в любой миг.

И в этом затишье, в этой мучительной паузе перед бурей, каждый понимал то, что случится дальше, изменит все...