Феррон оставался на веранде всё время, что служанка чистила обувь Хелены. Когда она закончила, он развернулся и ушёл, и Хелена тут же встала, чтобы некротралл больше не дотрагивался до неё.

Служанка направилась вслед за Ферроном вглубь дома. Как только она отвернулась, Хелена торопливо схватила и спрятала за спину оставленную Ферроном газету.

Никто этого не увидел. Хелена перевела дыхание и шагнула в тёмные коридоры.

Торопясь к лестнице, она старалась не думать ни о чём, кроме газеты в своей руке. Тени нависали над ней, но она не позволяла себе обращать на них внимание. Она считала шаги, фокусировала внимание то на руке, сжимающей перила, то на янтарных отблесках света, которые отбрасывали на стены бра. Так, почти не поднимая головы, она смогла добраться до своей комнаты.

Пока её здесь не было, комнату убрали — расстелили постель, сменили постельное бельё, а ещё тщательно проветрили. Воздух в комнате был почти таким же холодным, как на улице, хотя все окна были снова закрыты и заперты.

Хелена промокла и замёрзла, но не могла терять времени: Феррон в любой момент мог вспомнить, что оставил на веранде газету, и прийти за ней. Подойдя к окну, где было светлее, Хелена жадно впилась глазами в буквы. Ноябрис 1788.

Она изумленно уставилась на дату. Это не могло быть правдой. Последней точной датой, которую она помнила, было возвращение Лилы Байард к обязанностям паладина. Лила вернулась в бой в начале 1786.

Если, как они сказали, война закончилась 14 назад, получается, это случилось в конце лета 1877. Выходит, Хелена не помнит почти 12 месяцев войны. Она пробовала заставить себя думать о прошлом, но воспоминания словно размывались, когда она пыталась воскресить в памяти хоть что-нибудь, кроме бесконечных больничных дежурств. Она не помнила ни разговоров, ни времён года, ни вознесений и угасаний Люмиции… Ничего, кроме бесконечного круговорота смен в больнице.

Она крепко зажмурила глаза. Должно же быть хоть что-то, она не могла забыть так много. Но ничего не приходило: вспоминать было так же бесполезно, как ловить руками ветер. Острая боль пронзила её голову.

Она моргнула. Краснота угрожающе мерцала перед глазами.

В руках у неё все ещё была газета.

Нужно было читать скорее, пока Феррон не заметил, что Хелена её взяла. Она торопливо пробежала взглядом статью о себе.

Феррон был обвинён в убийстве принципата? В преступлении, из-за которого началась война?

Хелена смотрела на строки до тех пор, пока они не расплылись перед глазами.

Она помнила смерть принципата Апполона. Его нашли жестоко убитым в одном из общих помещений Института Алхимии. Расследование началось немедленно, но Хелена не помнила, чтобы оно к чему-то привело. В то время происходило слишком много всего: похороны Апполона, приготовления к коронации Люка. Его вступление в роль принципата должно было быть радостным событием, но теперь оно было омрачено горем и шоком. Люк не мог принять случившееся — как и то, что теперь его друзья клялись умереть, защищая его. Церемония едва завершилась, как тут же поднялся мятеж, появились Негибнущие, и началась война, которая, казалось, длилась вечно.

Так это Феррон убил принципата Апполона? Но он не мог этого сделать, ему было тогда всего шестнадцать. Возможно, обвинения были сфабрикованы позже, чтобы выставить семью Ферронов жертвами Холдфастов? Это казалось более вероятным.

Она дочитала статью до конца, надеясь найти больше информации, но там было только повторение обычной повестки Негибнущих на тему войны: что не они её начали, что на самом деле войны и вовсе не было, а были гражданские беспорядки, вызванные небольшой группой религиозных экстремистов, отказавшихся признать демократически избранную Ассамблею Гильдий Паладии.

Они выставляли Люка монстром, жаждущим лишь власти, который готов был сжечь дотла весь город, лишь бы не отдавать его кому-то другому.

Люка, который ночью накануне коронации поднялся на крышу Алхимической Башни и долго стоял на самом её краю.

Хелена тогда пошла за ним. Она стояла так близко, как только решилась подойти, чтобы не спровоцировать его, и обещала, что сделает для него всё что угодно, если он шагнёт назад и возьмёт её за руку. Он не слушал до тех пор, пока она не заявила, что если он прыгнет — она прыгнет следом. Тогда он отошёл, чтобы спасти её.

На крыше они просидели до самого рассвета. Они держались за руки, и Хелена всю ночь говорила. Рассказывала ему об Этрасе, о скалах, о маленьких деревеньках, где ослы запряжены в раскрашенные повозки, об оливковых деревьях, о фермах, о море в летние дни. Однажды они туда отправятся, сказала она ему. Когда всё наладится, они поедут туда, и она покажет Люку, как там красиво.

Люк никогда не хотел быть принципатом. Он готов был отдать эту роль, не раздумывая, но он был наследником. У него не было выбора.

Хелена зажмурилась на несколько мгновений и перелистнула страницу.

Следующая колонка перечисляла казни, проведённые Главным Надзирателем на прошлой неделе. Она сопровождалась фотографией: мужчины и женщины жалкого вида опустились на колени, а Феррон стоял рядом, протянув вперёд бледную руку. Он был одет во всё чёрное, а замысловатый шлем скрывал его лицо и волосы.

Хелена видела, что это Феррон, она могла узнать его по позе и по знакомому изгибу длинных пальцев, но в статье его называли только Главным Надзирателем.

Нигде не было никаких упоминаний о том, что Главный Надзиратель это Каин Феррон.

Это держат в тайне?

Кому это на руку? Если судить по обветшалому состоянию Спайрфелла — не Ферронам. Нет. Это, наверняка, приказ Моррога. Что может быть выгоднее для укрепления власти Верховного Некроманта, чем неразглашение личности Главного Надзирателя? Если им может оказаться кто угодно, люди будут бояться и сидеть тихо. А Феррон не сможет набрать собственных сторонников и получить достаточно влияния, чтобы свергнуть Моррога.

Кто знает, может, у Феррона были свои притязания на власть, и Моррог этого опасался? Это могло быть возможностью в будущем — нужно было помнить об этом.

Если никто в Палладии не знает, что Главный Надзиратель — это Феррон, Спайрфелл становится отличной ловушкой. Если кто-то попытается спасти Хелену, он будет считать, что нападает всего лишь на наследника гильдии.

Она быстро пробежала глазами оставшиеся статьи. Не прямо, но иносказаниями в них говорилось о нехватке зерна. Это было странно: Палладия была окружена странами — крупными экспортёрами сельскохозяйственной продукции. Монархия Новис была исторически связана с семьёй Холдфастов, так что санкции со стороны Новиса были вполне ожидаемыми. А вот Хевгосс, западный сосед, где взгляды были крайне милитаристскими, на протяжении десятилетий добивался заключения более выгодных торговых соглашений с гильдиями. Но Холдфасты никогда не шли на переговоры — они считали невозможным использование алхимии для военных целей. Если какая-то гильдия нарушала торговые ограничения с Хевгоссом, правительство блокировало для неё доступ к люмицию, и гильдия больше не могла заниматься алхимической переработкой в промышленных масштабах.

Почему же Хевгоссу сейчас не засыпать Палладию зерном?

Политический раздел газеты был настолько ужасен, что это могло быть даже смешно. Ассамблея Гильдий, та самая, формирование которой стало причиной войны, уже три недели не могла договориться об установлении цен на пользование лифтом. Будто в Новой Палладии не было никаких других проблем перед наступлением зимнего солнцестояния — а значит, и нового года.

В другом, намного более интересном абзаце упоминалось, что представитель Паладии прибыл в Восточную Империю и получил разрешение пересечь границу. Это был первый случай за несколько сотен лет, когда в Восточную Империю пустили человека из Паладии. Не туда ли направлялся этот предатель Шисо?

Хелена пролистала страницы со светской хроникой и заметила, что имя Аурелии Феррон упоминалось здесь очень часто. Похоже, она была настоящей светской львицей.

Редакционная колонка оказалась почти безобидной: в ней описывалась нынешняя нехватка рабочей силы. Автор выражал сожаление по поводу массовой гибели стольких талантливых алхимиков в «‎конфликте», развязанном Вечным Пламенем. Редакция ссылалась на статистические расчёты, утверждающие, что экономика Паладии в ближайшее десятилетие будет страдать из-за потери алхимиков, и это отразится на количестве алхимиков в следующих поколениях. В качестве решения проблемы предлагалось спонсировать повышение рождаемости.

После этого статья резко меняла тон и переставала быть редакционной. Теперь она звучала как реклама, где рассказывалось, что глава нового департамента науки и алхимии в Центре, Ирмгард Страуд, возглавила программу по усилению следующего поколения алхимиков. Используя новейшие методы научного отбора, планировалось дать будущим алхимикам наилучший старт. Требовались добровольцы. Участникам предоставлялось питание и жильё, а по завершению программы лица, имеющие судимость, могли претендовать на повторное судебное разбирательство.

Хелена несколько раз перечитала статью, не в силах поверить своим глазам. Это была буквально программа разведения, которую пытались выдать за новаторское решение проблем экономики. Как будто алхимики — это собаки, которых нужно спаривать ради получения особей с экономически выгодными способностями к трансмутации.

Концепция не была новой. Существовало даже известное выражение «‎жениться на резонансе», обозначающее традицию гильдейских родов вступать в брак с теми, чьи алхимические резонансы совпадали или дополняли друг друга. Брак Аурелии и Феррона был типичным примером такого союза.

Хотя резонансный репертуар алхимика передавался по наследству так же, как цвет волос или глаз, резонанс мог появляться и исчезать случайным образом. Ни один из родителей Хелены не был алхимиком. Отец обладал небольшим резонансом меди и стали, но этого было недостаточно для того, чтобы обучаться и тем более получить право на вступление в Гильдию. У матери же никакого резонанса не было вовсе, насколько Хелена помнила. Двоюродная бабушка Люка, Ильва Холдфаст, была известным «‎промахом» — потомком двух алхимиков, у которого не оказалось резонанса.

И вот теперь, похоже, Страуд хочет выяснить, насколько, как и почему резонанс наследуется или не наследуется. И использовать для этого она собирается заключённых с Аванпоста. Кто другой может согласиться на участие в программе разведения за еду и надежду на пересмотр дела?

Хелена вспомнила о Грейс, измученной и отчаявшейся. Её братья были слишком малы, чтобы работать, поэтому она готова была продать глаз. Неизвестно, сколько ещё людей в Паладии находилось в подобной ситуации.

Так вот о чём были эти документы, которые постоянно изучала Страуд. Должно быть, именно этой программой она и занималась: искала в записях Сопротивления подходящих кандидатов для участия.

Хелена спрятала газету в шкаф, решив где-нибудь её выбросить при удобном случае, когда она снова выйдет из комнаты. Она совсем одеревенела от холода и пошла в душ, на ходу стаскивая с себя мокрую одежду.

Хелена стояла под горячей водой до тех пор, пока пробирающий до костей холод не исчез, а чувства не вернулись в её тело. Согревшись, она начала медленно мыться — возвращаться в выстуженную комнату не хотелось.

Внимательно рассмотрев своё тело, она обнаружила шрамы, о которых ничего не помнила.

Самый большой проходил посередине её грудной клетки, между грудей. Он был плотный, рельефный, неприятно стянутый. Похоже было, что когда-то ей рассекли грудину, а потом наспех и небрежно сшили обратно. Хелена провела по шраму пальцами и почувствовала под кожей впадину в кости — странное, глухое ощущение, будто нервы когда-то были перерезаны.

Вряд ли её хотя бы пытались исцелить. Тогда кость можно было бы легко восстановить. Она сама могла бы с закрытыми глазами связать обратно нервные окончания, чтобы избежать потери чувствительности, и расположить целительные матрицы так, чтобы шрам был как можно менее заметен.

Но ничего подобного сделано не было. Рана заживала сама, без всякого вивимантического вмешательства.

Возможно это и были те «‎серьёзные повреждения», о которых упоминала Страуд.

Но её не могли поместить в стазис с подобной раной. Она сосредоточилась, внимательно осмотрела своё тело — и обнаружила ещё несколько шрамов.

Казалось, её мозг словно приучили не обращать на шрамы внимания, но Хелена сумела найти каждый из них. На голени виднелись следы крупной и круглой сквозной раны. Были и совсем тонкие шрамы, не толще волоса — один на животе, а другой между рёбер. Вот для их заживления, несомненно, была использована вивимантия.

Правая ладонь была вся усыпана шрамами. Виднелись разрезы на ладонях и пальцах — словно она хваталась за лезвие ножа. И, что было куда более странно, семь крошечных проколов, идеально расположенные по кругу в центре ладони. Небольшие, но заметные. Она долго смотрела на них: они что-то напоминали, но не удавалось вспомнить, что именно.

Хелена опустила руку, чувствуя смутное беспокойство из-за знакомой формы шрама на ладони. Она дотронулась до того единственного шрама, который могла вспомнить.

Он был совсем незаметен, его удачно скрывала тень нижней челюсти. Длинный, тонкий шрам тянулся по левой стороне шеи и заканчивался у самого горла.

Феррон пришёл на следующий день. Он принёс с собой выстиранный и высушенный плащ Хелены и швырнул ей его прямо в голову.

Он поманил Хелену за собой, и она, следуя за ним, умудрилась тайком выбросить газету. Феррон снова уселся на веранде и развернул новый номер. На первой странице Хелена смогла увидеть статью о памятнике, который губернатор Фабиан Гринфинч собирался воздвигнуть в честь Моррога, освободителя Новой Паладии. Памятник обещали открыть уже в новом году.

На улице снова лил дождь. Не зная, чем заняться, Хелена осмотрелась по сторонам. Всё, что она могла — ходить кругами под надзором Феррона, но энтузиазма эта мысль не вызывала.

Можно попробовать найти где-нибудь острую ветку и заколоть его…

Она походила туда-сюда вдоль веранды, но ей это быстро надоело. Она села и попыталась сосчитать окна в поместье, чтобы хотя бы примерно угадать, сколько в нём комнат.

Когда-то дом Байардов, Солис Сплендор, казался ей огромным. Это был один из немногих частных домов в городе, который сохранился с давних времён. А Спайрфелл был намного, намного больше.

Феррон поднялся и ушёл, и Хелена предположила, что она тоже может теперь пойти в дом. К сожалению, газету Феррон на этот раз забрал с собой.

Хелена пошла к дверям. Холодный свет, словно ртуть, разливался по тёмному полу, а дальше коридор исчезал во тьме, похожий на раскрытую пасть. Зимние шторы скрадывали свет и создавали ощущение пыльной и душной могилы. Лампы сегодня были выключены.

Хелена пошарила по стене в надежде найти выключатель.

Из тьмы подул ветер, пахнущий пылью и разложением. Казалось, что ветер стонет, а дом дрожит от его порывов.

Хелена попятилась назад. Сердце в ужасе колотилось.

Если выйдет солнце, станет светлее. Хелена в ожидании осталась на веранде. Дом, который плохо было видно сквозь завесу дождя, напоминал огромное спящее существо, свернувшееся калачиком. Высокие шпили были похожи шипы.

Дождь не прекращался — наоборот, небо ещё больше потемнело и тучи только сгустились. В это время лунного цикла даже Люмиция, самая яркая луна, слишком сильно потускнела, и её лучи не могли пробиться сквозь густые облака.

Света в дверном проёме теперь почти не осталось.

Хелена вздохнула. Она уже проходила этим маршрутом. Совсем неподалёку, в тени, скрывалась лестница. Если добраться до неё, дальше будет легко найти дорогу в свою комнату.

В конце концов, это были всего лишь тени. Не контейнер для стазиса. Не бесконечное ничто. Обыкновенные тени.

Хелена пошатнулась, и всё вокруг стало темнеть. Снаружи постепенно наступали сумерки.

Хелена почувствовала, что она исчезает в этой темноте. Острый, как когти зверя, ужас полоснул её изнутри, когда она заставила себя шагнуть вперёд. Она врезалась в стол, споткнулась, но едва почувствовала боль в ушибленной ноге.

«‎Ты справишься. Найди лестницу. Это всего лишь дом».

Но она чувствовала, как тьма поглощает её, затаскивая внутрь себя. Бесконечность была совсем рядом, Хелена могла её ощутить. Она ухватилась за стол — её руки дрожали так сильно, что он ходил ходуном. Что-то упало и грохнулось на пол.

«‎Дыши. Просто дыши».

Она старалась вдохнуть, но боль сковала грудную клетку. Сердце колотилось как бешеное, билось о рёбра, как птица в клетке.

Хелена сделала ещё несколько шагов, но ноги не слушались. Она опустилась на пол и съёжилась у стены. Дерево под её ладонями было сухим, словно кости. Пустота поглощала её… Пустота, в которой она не могла пошевелиться… не могла кричать… куда никто никогда не приходил…

Кто-то резко схватил её за руки и поднял с пола.

— Что ты творишь?

Хелена заморгала, не ожидая резкого света. Она видела перед собой искажённое злобой лицо Феррона. На стене горел электрический светильник — полукруг света выхватывал из темноты только его и Хелену.

Она постаралась сосредоточиться на чертах его лица, чтобы не видеть океан черноты вокруг себя.

— Было… темно, — с трудом произнесла она.

— Что?

Хелена старалась дышать, и дышала так часто, что голова закружилась.

— Ты боишься темноты? — его серебряные глаза горели гневом. По голосу было понятно, что он совсем ей не верит.

Хелена попыталась отстраниться — лучше было раствориться в темноте коридора, чем находиться рядом с Ферроном, — но он не отпустил её, а потащил на лестницу, которая оказалась совсем рядом, всего в нескольких шагах. Не давая Хелене упасть на пол, он проволок её по дому и втолкнул в комнату.

— Успокойся, — рявкнул он, и дверь захлопнулась.

Хелена упала в кресло и изо всех сил вцепилась руками в его обивку. Пальцы дрожали, а в запястьях разливалась боль, но ей было всё равно. Ей нужно было чувствовать вокруг себя что-то настоящее, осязаемое, что-то кроме пустоты, в которой плывёт её тело, в которой никогда и ничего не видно…

Казалось, воздух обжигает её лёгкие.

Она была в своей комнате. Дом не съел её, потому что дома вообще не едят людей. С каждым мгновением сознание прояснялось, ужас отступал, а рассудок возвращался.

Снова мыслить рационально казалось чуть ли не хуже, чем корчится на полу в животном страхе — она прекрасно понимала, что её ужас не имеет никакого смысла. Но менее страшно от этого не становилось. Та её часть, что боялась темноты, не имела никакого представления о рациональности.

— Что с тобой происходит?

Она подпрыгнула от неожиданности и подняла глаза.

Феррон всё ещё был в комнате. Видимо, он решил задержаться и основательно допросить её после того, как паническая атака пройдёт.

Хелена отвела взгляд.

— Можешь не говорить, — пожал плечами Феррон, — тогда я сам достану ответ из твоей головы.

Хелена поёжилась. Мысль о резонансе заставила её крепко стиснуть зубы. Её мозг до сих пор ощущался израненным и опустошённым после переноса.

— Мне не нравятся места, которых я не могу видеть, — с трудом выдавила она.

— С каких это пор? Что-то ты не держишь здесь свет постоянно включённым. Или в коридоре какая-то другая темнота?

По её телу разлился жар. Хелена уставилась на железные полосы в полу:

— Эту комнату я знаю. Но другие места… Где я раньше не была, и не вижу, где они заканчиваются… В контейнере для стазиса было темно, как бы я не всматривалась. И… я ничего не чувствовала, я будто плыла, а вокруг ничего не двигалось. Это ощущалось бесконечным. Я словно нигде не существовала. Я… я слишком долго там была. Я ждала, я всё думала, что рано или поздно за мной придут, но… — она покачала головой. — Когда я вижу темноту и не понимаю, где она заканчивается, мне кажется, я исчезну там и меня никто никогда не найдёт.

Это звучало как бред. Она бредила, но ничего не могла с этим поделать: сознание и разум раскололись, и разделились навсегда. Сознанию было безразлично, насколько иррационален страх. Оно просто не хотело возвращаться во тьму.

Феррон молчал слишком долго, и Хелена в итоге подняла на него взгляд, чувствуя болезненное любопытство. Однако на его лице ровным счётом ничего нельзя было прочитать. Он смотрел на неё, недвижимый, словно статуя.

И только сейчас она впервые по-настоящему посмотрела на него. На то, каким он был, а не только на то, кем он был.

Одежда довольно хорошо это скрывала, но он был странно худым. Это не было типичным телосложением железного алхимика. На боевого алхимика он тоже не походил — не та внешность, не та осанка, Хелена не могла его представить с боевым оружием в руках.

Если не принимать во внимание хищную напряжённость в глазах, черты его лица были даже слишком утончёнными. Как будто какой-то скульптор совсем немного переусердствовал.

Всё в нём было тонким и резким.

— Знаешь, — сказал Феррон, выдернув её из размышлений. — Когда они сказали мне, что я получу именно тебя, я предвкушал, как тебя сломаю.

Он покачал головой.

— Но не думаю, что возможно превзойти то, что ты сама с собой сделала.